Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 9)

Начало празднества он проспал, а когда, уже на закате, пробудился, веселье было в разгаре. Под висящими на деревьях многочисленными фонарями, делавшими вечер светлее дня, прогуливались гости. Между ними бегала с подносами прислуга, одетая сатирами и нимфами. Играла музыка, горели бенгальские огни, и откуда-то из-за деревьев пускали шутихи. В увитых плющом беседках, освещенных люстрами, стояли накрытые столы, и за ними усердно трудились едоки. И повсюду на постаментах торчали скульптуры, в которых внимательный глаз мог разглядеть живых людей, выкрашенных белой краской.

Бобров опустил ноги на землю, и перед ним возник сатир — босой, в звериной шкуре, сзади с пучком травы, означающим хвост, — и почтительно протянул поднос с хрустальной рюмкой. Бобров взял рюмку, но не успел выпить, как увидел странную процессию. Впереди переваливалось на четвереньках нечто невообразимое, гривастое, и, когда процессия приблизилась, стало ясно, что это человек в маске льва.

— Падайте ниц пред царем зверей! Изъявляйте почтение! Падайте ниц, падайте! — кричала его свита, выряженная обезьянами.

Попадавшиеся им навстречу мужчины кланялись, дамы низко приседали, — видимо, такой был заведен порядок на здешних гуляниях. Бобров, не имея ничего против, чтобы ему последовать, выпил поднесенную водку, барственным жестом отпустил сатира и приготовился отвесить поклон. Однако лев неожиданно свернул прямо к его скамейке, грозно поковырял землю когтистой лапой — рукой, обутой в перчатку с железными крюками, — и зарычал.

— Его величество царь зверей желает слушать оду, — прошептала Боброву на ухо подскочившая обезьяна.

А другая, подошедшая с противоположного боку, добавила еще тише и с таким кошмарным акцентом, что он еле вник в смысл сказанного:

— Это есть сам Миней Михайлович, повелитель и покровитель...

— Не надо заставлять его ждать, ибо он страшен во гневе! — продолжила первая обезьяна. — Вы должны были прислать оду заранее, еще третьего дня... Вас искали, но не нашли.

— Оду? Ах... да, да, конечно... — пробормотал застигнутый врасплох поэт и полез за пазуху.

Но за пазухой бумаги со стихами не было. Бобров смешно и нелепо стал шарить по карманам, потом наклонился и заглянул под лавку. Лев зарычал и еще энергичнее принялся рыть землю.

— Миней Михайлович есть очень гневен, — пояснила обезьяна-иностранка. — Вас поискали три дни...

— Коли вы имели наглость все равно явиться сюда, — молвила ее русская товарка, — вам придется держать ответ. Царь зверей не из тех...

— О, звериный царь есть не тот, — перебила ее обезьяна-иностранка, — он есть не тот, кто прощает обиды.

— Я и не думал обижать звериного царя, — сказал Бобров. — Извольте выслушать мое сочинение.

Тут же из задних рядов выскочила обезьяна с колокольчиком и, отчаянно звеня, стала созывать гостей. Через минуту у скамейки собралась внушительная толпа. Делать было нечего. Бобров взобрался на скамейку и возгласил:

— Ода на празднество в чудесных садах Минея Михайловича Ганина, что раскинуты у Большого Охтинского перевоза... и после паузы прибавил зачем-то: С последованием дидактических, эротических и других разного рода опытов.

— Слушайте, слушайте! — вскричали обезьяны.

Бобров прокашлялся и стал читать нараспев, как обычно читал свои стихи:

Какая густота подьемлется седая К горящим небесам с простывших сих полей! Смотри, почти везде простерлись мгла густая, И атмосфера вся очреватела ей! С востока ночь бежит к нам с косными очами...

Никакого отношения эти стихи к сочиненным в трактире и после где-то потерянным не имели. Но это были хорошие стихи, лучшие его стихи — их не стыдно показалось прочитать публике.

 Где тени прячутся и дремлют меж листами...

Это с трока была из другого стихотворения, но предыдущее вылетело из головы, а строка пришлась в рифму. А затем рифма вытянула из памяти еще одно стихотворение, и оно, к счастью, пошло как по маслу:

Сон мертвый с дикими мечтами Во тьме над кронами парит. Шумит пушистыми крылами. И с крыл зернистый мак летит. Верхи Петрополя златые Как бы колеблются средь снов, Там стонут птицы роковые, Сидя на высоте крестов... Смотри, какой призрак крылатый Толь быстро ниц, как мысль, летит Или как с тверди луч зубчатый. Крутяся в крутояр, шумит? На крылиях его звенящих В подобии кимвальных струн Лежит устав судеб грозящих И с ним засвеченный перун. То ангел смерти — ангел грозный; Он медлит — отвращает зрак, Но тайны рока непреложны; Цель метких молний кроет мрак; Он паки взор свой отвращает И совершает страшный долг...

— Стой, стой! — вдруг заговорил лев и вполне по-человечьи расположился на скамейке у ног Боброва. — О чем это? Ничего не понимаю!

— Ваше величество, эти стихи предназначены для людей, а вы все-таки лев, — дерзко ответил Бобров, спрыгнув на землю. — Животному не всегда понять человека, равно как и человеку не всегда понять животное.

— Может быть, — печально согласился лев. — Вот, к примеру, мне Прошка прочитал давеча в своем переложении целых двадцать семь сонетов этого... как его... Прошка!

— Чего изволите, барин... ваше величество?! — подскочила ко льву обезьяна в облезлой шкуре.

— Как бишь этого звали, коего ты на днях мне читывал?

— Шекспир, ваше величество! — отрапортовал Прошка.

— Так вот, прочитал он мне целых двадцать семь сонетов, более я не выдержал, этого... тьфу, опять имя забыл! Прочитал и ничего в них не нашел: ни смысла, ни пользы. И твои стихи такие же, уж не обессудь. Понимаю теперь, почему ты от вознаграждения-то отказывался. Но коли старался, сочинял, то гуляй со всеми, пей, веселись. Я добрый, у меня на всех хватит...

С этими словами царь зверей поманил сатира с подносом, влил куда-то себе под маску рябиновой, после чего встал на четыре опоры и поплелся дальше.

А в душе Боброва поднялась обида. Страшная поднялась обида, комом застряла в горле, чуть слезами не вышла. Он прочитал лучшие свои стихи — и что же? Недаром сказано: не мечите бисер перед свиньями. Тем более не мечите перед свиньями, которые рядятся в шкуру льва.

Тут же, забытый всеми, он направился к ближней беседке, подозвал скучающего у входа сатира, сел за стол и велел обслуживать себя. Через полчаса он опять не вязал лыка и даже двигаться не мог, а только протягивал сатиру бокал. А потом все провалилось во тьму...

Разбудил его, брошенного всеми, дождь — не просто дождь, а невероятный ливень, буря, способная, казалось, не только беседку развалить, но выкорчевать сад, снести усадьбу Ганина и сокрушить златые верхи великого Петрополя.

Бобров покашлял, запахнул полы сюртука, натянул по самые уши шляпу и закрыл глаза, но резкий порыв ветра затащил в беседку дождевые струи и огрел его ими, как многохвостой плетью; следом ударил гром, сверкнула молния. Бобров подскочил и в неверном свете разверзшегося неба увидел, что в беседке есть еще кто-то. Потянуло запахом мокрой шерсти, и он подумал, что это сатир из прислуги. Снова ударил гром, и молния выхватила из тьмы существо, мало похожее на сатира-официанта, но зато как две капли воды сходное с чертом. Черт — вылитый черт с рогами на вытянутом черепе, хвостом и копытами — раскачивался на стуле и как будто чего-то ждал.

«Допился», — подумал Бобров.

— Допился! — подтвердил его опасения черт.

Бобров вяло шевельнул рукой: дескать, сгинь!