Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 61)

Он почти не разговаривал ни с врачом, ни с санитарами. И не только потому, что потерял голос, как это часто бывает с больными холерой, — он не испытывал потребности в общении и был рад, что к нему не пускают жену, чьи истерические крики то и дело звучали за дверью. Взгляд его постоянно блуждал по кабинету, ища за что зацепиться, но в то же время избегал шкафа с вывезенными с Востока редкостями. Среди них были древние рукописи в свитках, которые Сенковский собственными руками вынул из вековой пыли в келье монаха-отшельника, жившего на развалинах разоренного арабами монастыря. Отшельник был неграмотен, но расставаться с рукописями не хотел; пришлось действовать обманом.

Большинство свитков содержали библейские тексты на греческом, но не они привлекли внимание Сенковского, а короткий манускрипт, без начала и конца, с прожженной посередине дырой. Удивление вызывало уже то, что манускрипт был написан на отмершем несколько столетий назад саидском диалекте коптского языка, но не коптским, а демотическим письмом^{104} с бесчисленными лигатурами^{105} и вкраплениями греческих букв, — Сенковский вынужден был повозиться, чтобы прочитать текст. Позже он столь часто перечитывал и выверял сделанный перевод. что запомнил его наизусть.

«...В прежние времена были люди, которым удавалось достичь этих островов. На этих островах живут бессмертные, и есть состав, который оберегает от смерти. Состав готовится следующим образом. Взять человека, рыжего и веснушчатого, и кормить его плодами до 30 лет, затем опустить его в каменный сосуд с медом и обязательно добавить... [В этом месте рукопись была прожжена.] После чего заключить этот сосуд в обручи и герметически закупорить. Через сто двадцать лет, когда тело рыжего человека превратится в мумию, его необходимо удалить, а в мед добавить в измельченном виде семь драгоценных компонентов, как-то: золото, жемчуг, сапфиры, белый коралл, слоновую кость, сандаловое дерево и сушеное сердце новорожденного оленя. Затем, когда солнце, луна и звезды семь раз совершат свой крут и четыре времени года вернутся девять раз, следует выпарить из сосуда влагу, измельчить то, что в нем останется, в порошок и промывать порошок, пока он не станет белым. Затем добавить алоэ, мускус и амбру, тщательно перемешать и так оставить на год и семь дней. После чего снадобье считается готовым.

Приняв растворенные в чистой воде две крупицы этого снадобья, человек теряет сознание и дар речи на три дня, тело его каменеет. Когда на четвертый день он очнется, следует прежде, чем взойдет четвертая луна, растворить в чистой воде и принять третью крупицу, после чего на человека снизойдет глубокий сон. Во время сна его будут сотрясать судороги, с него слезет кожа, он потеряет зубы и волосы. Но все восстановится в течение нескольких часов. Утром седьмого дня человек проснется совершенно здоровым, испытав полное омоложение, и будет оставаться молодым и здоровым бесконечно долго. Лишь один способ будет прервать эту жизнь — искупать тело человека в семи огнях, растолочь прах в пыль и пускать по ветру семь полнолуний подряд равными долями...»

Итак, ему в руки попал магический текст с рецептом эликсира бессмертия. Нечто подобное Сенковский уже читал прежде в древнеперсидской рукописи — там тоже предлагалось сделать медовый настой из рыжего веснушчатого человека. Но когда он завел разговор об этом со знатоком персидских дел Грибоедовым и спросил, не по этому ли рецепту изготовляется напиток персидских богов хаома.,тот едко отвечал, что персы большие любители дурманить себя разными зельями и, следовательно, напиток их богов должно настаивать не на рыжем человеке, а на конопле или мухоморе. Что ж, надменный Грибоедов, тогда, в марте 1828 года, привезший царю выгодный Туркманчайский договор и собиравшийся возвращаться назад, к персам, навстречу своей гибели, был слишком европеец и слишком русский, чтобы всерьез воспринимать Восток.

А он, Сенковский, отнесся к совпадениям в двух восточных манускриптах без шуток (впрочем, им руководило любопытство ученого, которое напрочь отсутствовало у Грибоедова) и вскоре уже мог бы написать трактат о снадобьях, дающих вечную жизнь, — амброзии греков, амрите индийцев, воде бессмертия египтян, пилюлях бессмертия тибетских монахов. Он проштудировал все, что сумел найти, о поисках бессмертия средневековых алхимиков и не прошел мимо опытов великих авантюристов Сен-Жермена и Калиостро. Нашел у Бируни^{106} упоминание о неком вечноживущем Элиасе и занес в затиснуто книжечку невнятные, но многочисленные утверждения современников алхимика Артефиуса^{107}, что он и живший за тысячу с лишним лет до него философ Аполлоний Тианский^{108} — одно и то же лицо. А в сочинениях Роджера Бэкона отыскал историю немца по имени Папилиус, который много лет провел в плену у арабов, узнал от них секрет изготовления эликсира бессмертия и прожил благодаря этому более пятисот лет.

Тут ему улыбнулась удача: он вспомнил, что рецепты медикуса Папилиуса, посвященные изведению бородавок, приводятся в читанной им раньше старинной латинской книге. Книга обнаружилась на полках собственной библиотеки, а в ней был найден рецепт медикуса, начинавшийся со слов «Взять человека, рыжего и веснушчатого...» и повторявший, с поправкой на ошибки переписчиков и многие переводы с одного языка на другой, текст коптского манускрипта. Разница заключалась в том, что латинскую книгу, в отличие от манускрипта, никто не прожигал, — она была целехонька и существовала не в одном экземпляре. Перечитав рецепт Папилиуса, Сенковский понял, что бородавки — это для отвода глаз; правда, в то, что по этим наставлениям можно изготовить эликсир бессмертия, он тоже не поверил.

Но в следующем году он оказался в Египте, свел знакомство с главой одной коптской общины и без обиняков показал ему списки с обоих текстов — коптского и латинского. Копт улыбнулся, вышел в соседнюю комнату и вынес оттуда на ладони три маленьких круглых шарика. Продолжая улыбаться, он протянул их Сенковскому.

— Возьми, возьми, — сказал он, видя его замешательство, — ты заслужил быть избранным, ибо сам до всего дошел. О, да ты не веришь мне!

С этими словами копт снова ушел в соседнюю комнату и вынес склянку с мутноватой жидкостью. Затем он взял кусок лепешки, плеснул на нее из склянки и жестом увлек Сенковского во двор, там поманил бродячего пса и бросил ему лепешку. Пес проглотил кусок, в ту же секунду забился в судорогах и издох. Тогда копт спокойно и с достоинством выпил склянку до дна и спросил:

— Ты по-прежнему не веришь мне?

— Верю! — сказал Сенковский, принимая шарики.

Только он — с его острым умом, колоссальной образованностью, маниакальной увлеченностью — мог достичь этого результата. «Верю!» — сказал он, но обращался прежде всего к себе, а не к копту.

Он верил себе, верил, что добьется всего, чего захочет.

Теперь латинская книга, коптский манускрипт и комментарии к ним Сенковского лежали в шкафу, запечатанные вместе в отдельном пакете, а коробочка с тремя полученными от копта шариками была спрятана в потайном отделении бюро. Ни одна живая душа не знала о ней. Сенковский давно уже преодолел соблазн проглотить шарики, и это служило предметом его особенной гордости.

Зачем жить вечно тому, кто и так все знает про жизнь?

На четвертый день болезни у Сенковского появилась цель. Он дождался, пока его оставят одного, встал и даже добрался до шкафа. Но тут вошел врач, и он покорно вернулся в постель. Вечером у него начались судороги и неровно забилось сердце. Опять показалось, что это конец, в перерывах между пароксизмами он попросил позвать священника. Стоически выдержал обряд соборования, но, исповедуясь, об эликсире бессмертия промолчал, хотя и колебался до последней секунды — сказать или нет.

Все решил страх перед опасностью заразиться, который он увидел в глазах батюшки. Сенковский скривил рот в презрительной улыбке, которая так всегда раздражала окружающих, и священник понял ее значение — скомкал обряд и отбыл восвояси. После его ухода неожиданно наступило облегчение. Впервые с того злополучного дня, когда в животе раздалось непонятное урчание, Сенковский не забылся, а заснул нормальным сном.

Через сутки стало ясно, что кризис миновал. К нему понемногу вернулась способность управлять кишечником. Он стал подниматься, но все попытки вынуть из шкафа заветный пакет завершались неудачей — обязательно кто-то входил, и приходилось оправдываться неожиданно пришедшей в голову мыслью, которую следовало сверить с книжным источником. Потом он перестал дергаться и вытерпел, пока болезнь совсем отступит. Наконец в доме провели последнее обеззараживание; он был признан излечившимся, к нему допустили Адель, которая опустилась на колени и стала целовать ему руки, хотя, надо полагать, еще не была уверена в отсутствии на них заразы. Смущенный таким проявлением чувств, Сенковский сам едва не прослезился. Он погладил жену по затылку в мелких завитках и попросил ненадолго оставить его одного.

Когда Аделаида Александровна вышла, он достал-таки пакет, извлек манускрипт и слабыми дрожащими руками принялся разрывать его на тонкие полоски. Манускрипт поддавался плохо. Тогда Сенковский отодвинул заслонку печи, которую, несмотря на летнее время, попросил растопить — якобы потому что озяб, и засунул манускрипт туда, отправил следом латинскую книгу и разодранный в клочки свой комментарий. Пламя нехотя облизнуло все это и отодвинулось в сторону; он раздраженно поворошил в печи и направился к бюро. Вынул ящик, просунул в образовавшийся провал руку и нажал тайную пружину. Что-то скрипнуло — внутри бюро и одновременно за его спиной. Сенковский обернулся с коробочкой в руках и увидел входящую в комнату Адель.