Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 63)

— Вот, Александр Петрович, умираю, — сказал он Толстому, едва тот показался на пороге. — Зябну, кровь не греет совсем...

— Полноте, Николай Васильевич! — всплеснул руками Толстой- — Вы выглядите бодро и всех нас еще переживете. Это все ваша мнительность.

— Ежели будет угодно Богу, чтоб я жил, буду жив, — сказал Гоголь сухо. — Но пока я бы не хотел зря терять время. Я чувствую, что моя смерть рядом, и вижу необходимость сделать распоряжения. Пожалуйста... в шкафу портфель, в нем тетради. Возьмите их и спрячьте у себя. Второй том «Мертвых душ» отдайте, когда умру, Шевыреву, все остальное митрополиту Филарету.

— Исполнить вашу просьбу — значит подтвердить ваши опасения, а мне, право же, делать этого не хочется. Что же до вашего состояния, то есть способ вас взбодрить. В Москве появился замечательный магнетизер, и я уже договорился...

— Ах, оставьте... Вы противоречите себе: то говорите, что я бодр, то предлагаете взбодрить меня посредством пассов. — Гоголь опустил подбородок на грудь. — Итак, вы решительно не желаете пойти навстречу моей просьбе?

— Я не возьму ваши тетради. Вы вполне здоровы, и в том нет надобности.

— Жаль... ну да ладно. На меня находят часы, в которые все это хочется сжечь. Когда я впервые сжег второй том^{109}, я благодарил Бога за то, что он дал мне силу сделать это, но теперь мне кажется, что Бог здесь ни при чем... Боюсь, лукавый опять меня попутает. Обещайте хоть, что по смерти моей распорядитесь моими бумагами, как должно. Митрополит Филарет сам решит, что следует печатать... Обещаете, даете слово, что, как умру, все сразу заберете себе?

— Даю, хотя смысла не вижу...

— Мне этого достаточно...

Гоголь не помнил, что еще было сказано между ними, и словно забылся ненадолго; когда же очнулся, увидел перед собой священника. Встал с места и, сгорбившись, ткнулся тонким птичьим носом в сухую руку. Священник что-то сказал, но он, не слушая, сам стал говорить, что недавно приобщился святых тайн, но тем причастием недоволен и хочет причаститься снова, а кроме того, собороваться, ибо видел себя во сне мертвым, слышал какие-то голоса и не сомневается, что это — знак. Священник ответил размеренным гулким голосом, но Гоголь опять не услышал его, потому что привиделся ему на этом самом месте проповедник отец Матвей Константиновский, приезжавший в первые дни масленицы из Ржева; отец Матвей, аскет и образец благочестия, и прежде был ему лучшим собеседником, теперь же, когда религиозные разговоры особенно ложились на сердце, Гоголь слушал его, по библейскому выражению, с отверстыми устами.

В эту встречу разговор у них вышел неожиданный.

— Я страшусь смерти, — сказал Гоголь и поправился: — Я боюсь умереть неподготовленным... как умер Пушкин, и хотел бы просить вас, святой отец, подготовить меня к христианской непостыдной кончине.

— Да, подготовка вам нужна. В вас есть внутренняя нечистота.

— Какая же?

— Вот вы затворили о Пушкине, а он был грешник и язычник. И если говорить об очищении, то и от Пушкина следовало бы очиститься.

— Что вы имеете в виду? Это...

Гоголь запнулся.

— Ну, говорите, говорите! — потребовал отец Матвей. — Впрочем, я и так знаю, что вы думаете, но опасаетесь высказать. Пушкин поэт был хороший, тут возразить нечего, но христианин плохой — туг, думаю, тоже спорить не о чем. И второе перевешивает первое. Я дело вам говорю, когда призываю отречься от него, — в нем много мерзкого было.

— Всякий из мирян по сто раз на день то подлец, то праведник.

— То-то и оно. Однако худо, когда праведник оказывается побеждаем. Вы остались недовольны тем, что я сказал, но врача не обвиняют, когда он по серьезности болезни прописывает больному сильные лекарства. А вам, Николай Васильевич, врач необходим. В вас чувствуется нравственная утомленность. Имя вашей болезни — сомнение, а корень ее зиждется в гордыне. Вы возносите молитву и сомневаетесь. Разве не так?

— Так... — Гоголь понурил голову.

— Тогда вы меня поймете, и слова мои не покажутся вам странными. Коли вы не готовы отречься от Пушкина, то и мечтать не следует, чтобы воскреснуть к новой жизни. И заметьте, дело не в Пушкине, я взял его для гримера — как некий символ...

— Чтобы воскреснуть, прежде нужно умереть, — прошептал Гоголь и понял, что обращается вовсе не к отцу Матвею, а к приходскому священнику: — Простите, святой отец, простите великодушию... я к соборованию не готов еще!

И — показалось ему — почти сразу на месте священника возник Степан Петрович Шевырев. Видимо предупрежденный Толстым, он заговорил о цветущем внешнем виде Гоголя, но тот прервал его невпопад:

— Цвет лица землистый у меня — это точно. Руки холодеют, и пальцы распухли... Чувствую: зовут меня... — Гоголь сделал неопределенный жест за спину, где прятался зеленоглазый. — Срок мой скоро, и собираться надо...

Он подводил к тому, чтобы дать распоряжение о «Мертвых душах», но Шевырев не дослушал:

— Тебе, Николай Васильевич, не о смерти думать надо, а о том, как далее свое поприще продолжать. Вникни, какой занятный сюжетец я для тебя припас. История как раз в твоем духе. Недели за две до масленой открываю я «Инвалид» и в списках приезжающих и отъезжающих, не знаю уж почему, замечаю майора Штанова, который прибыл из Москвы в Калугу. Через день там же сообщение, что Штанов поехал в Орел. Из Орла он отправился в Тулу, оттуда опять в Москву, а из Москвы в Санкт-Петербург, где не задержался и вернулся в Москву, чтобы туг же снова проехать через Калугу и Орел и позавчера оказаться в Туле. Представляешь, двадцать дней в бесконечной дороге?! Да это на Чичикова твоего похоже!

— Да... рыщет Штанов. Это по души таких, как я... по мою душу.

— Помилуй! Да какая же связь между твоей душой и перемещениями этого Штанова? Я просто рассказал тебе сюжет...

— Нет, ты не понимаешь!.. Вы меня считаете сумасшедшим, но это не так. Я вижу лучше вас...

— Ну что ты, Николай Васильевич, кому может прийти в голову считать тебя сумасшедшим?! — изобразил удивление Шевырев, но получилось фальшиво, и он замялся, не зная, что сказать дальше.

— Все вы врете, — сказал Гоголь. — А вот он, — снова последовал жест за спину, — хотя и страшен, но всегда говорит правду... Прости, Степан Петрович, я устал и хочу отдохнуть. После договорим...

И опять в его сознании случился провал, потому что Шевырев исчез, будто и не сидел только что перед ним, а сам он уже стоял, одетый в шинель, и прислушивался к тому, что происходит за дверью. Наконец он решился выглянуть и, не обнаружив никого, живо, насколько позволяли нетвердые ноги, поспешил к выходу. На счастье, тут же подвернулся извозчик, из саней которого выскочил и в мгновение ока пропал какой-то военный. Гоголь сел в сани, принял любимую позу, утопив голову в воротник шинели. Зеленоглазый пристроился чуть позади него, у плеча...

— Барин, барин!.. Куда ехать, барин? — вывел его из забытья извозчик, и Гоголь понял, что обращается он к нему уже не первый раз.

— К Преображенской больнице поезжай, — сказал он тихо и еще тише, как бы про себя, добавил: — Кого это ты вез только что?

— Чего изволите, барин? — обернулся извозчик, подождал немного и, не получив ответа, сказал: — Мигом домчу! Пошла, родимая! — Он несильно, для вида, зацепил кнутом лошадиный круп.

В посещении больницы для умалишенных, если принять во внимание простую мысль, не было ничего странного. Давно стоило показаться какому-нибудь доктору, который его не знает и прежде не наблюдал, и получить в пику другим докторам уверения в своем душевном здоровье.

Однако на подъезде к больнице решимость иссякла. Он велел извозчику подождать, вылез из саней и долго ходил взад-вперед по снегу, будто не находя сил войти в ворота. Когда же он повернулся обратно к саням, обрывок разговора двух прохожих, всего-то одно слово, случайно долетевшее до ушей, заставило его судорожно развернуться и пересечь ворота. Слово это было «Корейша». «Да он-то и нужен мне!» — полыхнуло в голове Гоголя.

В прежние времена он премного шутил над дамами, ездившими к юродивому. Но и тогда словно скрадывал смехом прикосновение к тайне. Судьба Корейши была замечательна; она вполне могла бы стать судьбой Хомы Брута, не взгляни тот на страшного Вия и останься жив. Иван Яковлевич тоже учился в семинарии и даже закончил ее, но потом одолела его падучая, стал он слышать голоса — по их призыву бросил дом, облачился в вериги и пустился в пешие странствия. Слух о его пророческом даре бежал перед ним; поговаривали тогда, что немало влиятельных особ узнали от Ивана Яковлевича картины своей будущей жизни.

Известность его достигла Москвы и Санкт-Петербурга, она же его и сгубила. Некий вельможа, чье имя даже произнести боязно вслух, когда исполнилось предсказанное ему Корейшей несчастье, обвинил прорицателя в наведении порчи. Корейша был схвачен, закован в кандалы и помещен от греха подальше в Преображенскую больницу, а там за буйный нрав угодил на цепь в сырой подвал. Так бы и сгнил, да помешали сторожа, увидевшие в нем источник приработка; за плату проникал к Корейше всякий, и вышло так, что слава юродивого в заточении не ослабла, а, наоборот, возросла. Тогда спохватилось больничное начальство. Корейшу сняли с цени и устроили в приличной палате; с его же посетителей стали брать за вход по двадцать копеек на нужды больницы.