Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 56)
После восстания его приговорили к отсечению головы, потом заменили казнь пятнадцатью годами каторги, потом каторгу одиночным заключением в крепостях. Он в тонкостях изучил их географию, его маршрут позволял сделать это: Петропавловская крепость — Кексгольмская крепость — Шлиссельбургская крепость — Динабургская крепость — Вышгородский замок в Ревеле — Свеаборгская крепость — Акшинская крепость; последняя, место «вольного» поселения, уже в Сибири. И — чудо! — при перевозке из Шлиссельбурга в Динабург, на маленькой станции Залазы, пока ждали лошадей, — встреча с Пушкиным. Семь с половиной лет не виделись, но Пушкин сразу узнал его — хотя был он в арестантской фризовой шинели, в затертой, по случаю доставшейся высокой медвежьей шапке да украшен клокастой бородой. Они бросились друг другу в объятия, и Кюхельбекеру стало дурно. Последнее, что запомнил, как их растаскивают жандармы и яростный крик Пушкина:
— Что они с тобой сделали, Вильгельм! Что они сделали!
Очнулся он уже в тележке, несущейся во весь опор.
Эта случайная минутная встреча стала лучшим воспоминанием двадцати с лишним лег жизни, отмеренных ему после 14 декабря. Что-то она в нем переменила. Ведь мнилось порой: жизнь кончена и за пределами каземата одно только бесконечное поле с идущими по нему тюремными этапами да парящими над ним тенями воспоминаний. Но, оказывается, жизнь продолжалась, и он воочию убедился, что в ней по-прежнему есть Пушкин; а где-то здравствует веселый эпикуреец Дельвиг, и творит свои великие кавказско-персидские дела Грибоедов, и живы, живы, но сломлены духом Бестужев, Одоевский и Пущин. Жизнь продолжалась, и он тоже захотел жить. Единственным способом жизни в крепости могло быть сочинительство, и он писал, писал, писал — как только разрешили бумагу и перья, — писал день и ночь.
Одна незадача: ничего, почти ничего, из написанного опубликовать не удалось. Спасибо Пушкину за две части «Ижорского» и «Русский Декамерон» — Бог весть, сколько усилий это стоило Александру! Кто бы еще решился так, с риском навлечь на себя высочайший гнев, обратиться ради сочинений опального друга к самому императору...
— Ваше благородие... ваше благородие!..
Душа Кюхельбекера отбросила застившие взор воспоминания и увидела прямо перед собой демона-уборщика. Тот стоял, оттопырив руку с веником, и глядел на нее во все глаза.
— Я узнал вас, ваше благородие! — выпалил демон.
— А я вас что-то не припоминаю... — сухо ответила душа Кюхельбекера.
— Ну как же, приглядитесь, ваше благородие, мне ведь облик оставлен прижизненный! Я бывший унтер-офицер Григорьев, который опознал и арестовал вас в Варшаве. То есть не вас, а ваше тело, но сие в данном случае есть формальное уточнение...
— Тогда опознали, а нынче обознались...
— Быть не может! — Демон закатил глаза и процитировал по памяти булгаринское описание Кюхельбекера: — «Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит, немного искривившись, говорит протяжно...» Сколько лег прошло, а помню! Ведь если бы не я, ваше благородие, вы бы за границу утекли, и кто знает, как бы все у вас повернулось! Роль моя в вашей судьбе велика!..
— Вы хвалитесь этим поступком, словно он чем-то был хорош, — сказала душа Кюхельбекера, неожиданно возвратив форму оставленного тела. — И перед кем — передо мною. Не странно ли это?
— Хорош или плох — не нашего с вами ума дело, но зато роль сыграна — пусть маленькая, но роль, коя упоминается в Книге Судеб! О, не каждому суждено...
Но в этот момент к ним подлетел чичероне Ах и ткнул бывшего унтер-офицера в бок кулаком.
— Виноват-с! — признал свою ошибку демон, отлетел в сторону и с удвоенной силой заработал веником.
— Получен литер непосредственно в отделение «А»! — возгласил чичероне. — Поставим нужную печать в секретариате политического секретаря, а там по прямой!
Они пронзили стену сферы, пересекли коридор и оказались в другой сфере, еще большей, нежели предыдущая. Посреди ее, соблюдая форму птичьего клина, висело несколько десятков столов, над и под которыми кишмя кишели все те же неистребимые курьеры. Ах подтащил душу Кюхельбекера к главному столу чиновничьего клина и рявкнул:
— Печать!
Тут же перед сидящим за столом демоном материализовалась гербовая бумага. Демон коротко взглянул на нее и что было сил ударил ладонью. На бумаге появился оттиск, и Ах потащил душу Кюхельбекера дальше.
Когда они опять полетели по коридорам — на этот раз совершенно пустым, если не считать стоящих в нишах демонов -стражников, — душа Кюхельбекера сказала:
— Вы, помнится, говорили что-то об участии русской бюрократии в моем деле и как будто выгораживали царя...
— О, да! — оживился чичероне. — Доподлинно известно, что большинство ваших прошений не доходило до государя. Вот, к примеру, вы пишете начальнику Третьего отделения графу Бенкендорфу... — Ах пошуршал в недрах своего малинового сюртука. — Ага, вот! — Он достал помятый листок. — Письмо от 9 октября 1836 года: «Я должен содержать жену, но следует вопрос: каким образом? Рана пулею в левое плечо и недостаток телесных сил будут мне всегдашним препятствием к снисканию пропитания хлебопашеством или каким-либо рукоделием». Кстати, что это за рана такая?
— Дрался в Тифлисе на дуэли.
— И конечно, как всегда, неудачно. Впрочем, припоминаю: вас прострелил Николай Николаевич Похвиснев из-за какой-то безделицы.
— Ничего вы не припоминаете, а все хорошо знаете и помните, — резко сказала душа Кюхельбекера. — Я дал этому Похвисневу пощечину, и поделом!
— Ну ладно, помню, — сразу согласился Ах. — Считайте это неудачной шуткой. Помню даже, что побили вы Похвиснева по совету Грибоедова... Но вернемся к вашему письму; вы пишете Бенкендорфу: «Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с просьбою оказать милость исходатайствованием мне у государя императора разрешения питаться литературными трудами, не выставляя на них моего имени». И что же отвечает Бенкендорф? Он, не мудрствуя лукаво, пишет поверх вашей челобитной одно короткое слово: «Нельзя», а Его императорское величество остается в неведении.
— При жизни вы, верно, очень любили царя?
— Любил, по сию пору остаюсь верен и жду не дождусь прибытия его души.
— Желаю вам поскорее ее дождаться, — сказала душа Кюхельбекера.
— Смысл ваших слов принимаю, а иронию возвращаю обратно. — Демон затормозил перед неприметной дверью без вывески. — Вот мы и прибыли. Здесь располагается отделение «А», и далее мне хода нет. Спасибо за доставленное удовольствие. Очень интересно было вас лицезреть.
— Не удовлетворите ли напоследок мое любопытство: как вас звали в человеческой жизни? — спросила душа Кюхельбекера. — Ведь Ах — это ваше здешнее имя...
— И тамошнее, и тамошнее! — задорно рассмеялся демон. — Инициалы мои там были А. и X., а фамилия... Догадайтесь, какая была у меня фамилия!
Сказав это, Ах исчез, оставив душу Кюхельбекера в полном смятении. Но времени обдумать услышанное уже не было. Дверь сама распахнулась, и за дверью оказался кабинет обычной прямоугольной формы. Напротив входа стоял стол, за ним над раскрытым делом Кюхельбекера сидел пожилой демон. Его лысый череп сверкал, как хорошо начищенный медный таз; единственная прядь, уложенная замысловатой спиралью, казалась приклеенной к нему.
Если не считать высившихся в углу напольных часов, обстановку кабинета можно было бы признать аскетической. Эти часы привлекли внимание души Кюхельбекера в первую очередь — они не имели на циферблате ни цифр, ни стрелок и, следовательно, вряд ли выполняли свою основную функцию, но зато громко тикали.
— Подойдите ко мне, — сказал демон бесцветным голосом.
Душа Кюхельбекера усмехнулась, однако не стала указывать на то, что ноги ее — это всего лишь видимость и, следовательно, подойти она не может. Демон подождал, пока она окажется у стола, и щелкнул пальцами. Тут же перед душой Кюхельбекера возник и развернулся свиток.
— Ознакомьтесь с «Посмертным листком» Кюхельбекера, — сказал демон. — Обязан уведомить вас, что вы можете — разумеется, в установленной форме, через Независимый Суд, — опротестовать любое утверждение, содержащееся в посмертном листке. Если вы этого не сделаете, дело Кюхельбекера будет отправлено в архив, а вам как освободившейся душе определят новое назначение соответственно задачам отделения «А». Если же сделаете, то дело Кюхельбекера все равно попадет в архив, но прежде вам придется участвовать в длительном разбирательстве, которое вряд ли завершится в вашу пользу. А если даже и в вашу, то дело Кюхельбекера опять-таки окажется в архиве.
— В чем же тогда разница?
— Разницы нет никакой.
— Позвольте тогда спросить, каковы задачи, о которых вы говорите, и что, собственно, есть отделение «А»? — спросила душа Кюхельбекера.
— Вам сообщат, если сие будет сочтено необходимым, — ответил демон и повторил нетерпеливо: — Прошу ознакомиться с «Посмертным листком».
И душа Кюхельбекера обратила свой взор на развернувшийся свиток.
☠
^ Фамилия:
Кюхельбекер. ▼
^ Имя, отчество:
Вильгельм Карлович.▼
^ Род занятий:
поэт, драматург, переводчик, критик, нелепый мученик.▼