Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 54)
Лермонтов расхохотался:
— Нет, не могу читать дальше! Как можно заметить, решеток у моего окна нет никаких, тем более двойных... — Он захлебнулся от смеха. — Сие явное преувеличение. И девушку, унтер-офицерскую дочку, видение мое, Феклой зовут!.. Нет, оцените, Владимир Александрович, куда может завести воображение одичавшего от скуки арестованного гусара...
— Прекрасные стихи, зря вы так иронизируете, — сказал Соллогуб, роняя взгляд на забрызганные засохшей грязью сапоги Лермонтова. — А что до воображения... Я никогда не рассказывал вам, какую шутку выкинуло со мной несколько лет назад воображение моего кузена Сергея Голицына?
Просто ничего иного не пришло в голову, и не было времени собраться с мыслями, и невозможно было оборвать разговор, обесцененный поведением Лермонтова. А стоящие сбоку койки грязные сапоги напомнили графу давнее происшествие.
— Нет, нет, не рассказывали! — живо воскликнул Лермонтов.
— Так слушайте! Ехал я как-то из своего Никольского в Москву и, не доезжая Белокаменной верст сорок, оставил камердинера Тита Ларионовича с поклажей дожидаться на станции лошадей, а сам в легких саночках направился дальше. В Москве я оказался часов в девять утра, но по нерасчетливости приехал в валенках и, следовательно, вынужден был отложить все визиты до прибытия вместе с багажом сапог. Тут, однако, я вспомнил, что мой двоюродный брат Сергей Голицын носит сапоги того же размера, что и я, и послал к нему человека. И вот представьте: братец мой встречает слугу, выслушивает просьбу и с самым серьезным видом объявляет, что он-то, конечно, Голицын, да не тот, который нужен, и называет адрес генерал-губернатора Дмитрия Владимировича Голицына. Как на грех, слуга недавно прибыл из деревни, в чинах не понимал и принял слова братца за чистую монету. Он преспокойно явился в генерал-губернаторский дом и стал требовать хозяина. Так совпало, что генерал-губернатор как раз вышел в приемную, увидел стоявшего посреди комнаты слугу и спросил, за каким делом он явился. Тот, не смущаясь, доложил, что граф Соллогуб приказывали кланяться и просят одолжить до завтра пару сапог. Генерал-губернатор так был сражен этой просьбой, что даже не рассердился и велел выдать человеку требуемую пару...
Они еще долго говорили — обо всем и ни о чем, и расстались не раньше, чем явился дядька Соколов с обеденным погребцом. От предложения разделить трапезу Соллогуб отказался, сославшись на приглашение к графу Ивану Матвеевичу Толстому.
— Кстати! — сказал он, уже прощаясь. — Слышали, какую шутку сыграл с Иваном Матвеевичем юный великий князь Константин Николаевич?
— Какую же?
— На днях, после вечернего чая у государя, когда присутствующие рассаживались за карточными столами, сей отрок выдернул в последний момент стул из-под графа, и тот с размаху шлепнулся на пол. И знаете, что сказал государь?
— Не знаю.
— Он возвысил голос так. чтобы слышали все, и сказал: «Allons, demander pardon а Иван Матвеевич d'avoir si mal eleve notre fils!»{99}
— Я восхищен, — сказал Лермонтов. — Я восхищен...
Они долго прощались в дверях.
Тем временем дядька вычистил сапоги и, поджав губы, разглядывал дыру на колене барина.
Лермонтов затворил за Соллогубом дверь и со смехом, чем изрядно напутал дядьку, завалился на койку. Отсмеявшись, он схватил перо, чтобы наконец записать сон, но вскоре отложил его за ненадобностью.
Сон забылся, воспоминание о нем отлетело, пропало навсегда.
Но это не стало помехой для исполнения клятвы. Лермонтов не стрелял в де Баранта и точно так же отказался стрелять в Мартынова. «Я стрелять не хочу!» — едва ли не последние слова, сказанные им перед роковой дуэлью в Пятигорске. Он никого не хотел убивать.
И потому погиб сам.
При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны.
[Такой угол раневого канала мог возникнуть только в одном случае — если поэт стоял боком к противнику, вытянув вверх правую руку, то есть в положении, однозначно говорящем о том, что он собирался сделать или уже сделал выстрел в воздух.]
Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев Лермонтов 27 лет убит на дуэли 15-го июля, а 17 погребен, погребение пето не было.
АГАСФЕР
1846 г. Вильгельм Кюхельбекер
Александр Пушнин
Из набросков к «Евгению Онегину
Велимир Хлебников. ЗАНГЕЗИ
Владимир Набоков.
Приглашение на казнь
11 августа 1846 года за полчаса до полуночи отлетела душа ссыльного поселенца Вильгельма Кюхельбекера. Она воспарила над несуразным донкихотовским телом, подле которого стояли жена Кюхельбекера — Дросида Ивановна с детьми Михаилом и Устиньей, ссыльные Пущин и Вольф (он же врач), жена ссыльного Наталья Дмитриевна Фонвизина и еще какие-то люди, пришедшие поглядеть на смерть. Сделав круг по комнате, освобожденная душа устремилась сквозь потолочные перекрытия вверх.
Она поднялась над Тобольском и, скользя все выше и выше на воздушных струях, оказалась на недосягаемой для смертных высоте, с которой взгляд охватывал всю ночную сторону Земли. На западе, куда стремилась ночь, еще брезжила полоска света; на востоке стояла густая тьма, запредельная чернота которой не оставляла сомнений, что такой она продержится недолго и рано или поздно лопнет, вспоротая неотвратимыми всполохами зари.
Души, только что покинувшие телесную оболочку, ведут себя по-разному. Одни суетятся в надежде на возвращение в оставленное тело, другие впадают в беспросветную тоску, третьи, наоборот, испытывают неизъяснимый восторг, но бывают и такие — их меньшинство, — которые воспринимают перемену своего положения без волнения. Они никуда не торопятся сами и не торопят события вокруг себя; медленно плывут эти души в тайной области эфира, дожидаясь, пока разверзнется перед ними коридор, ведущий в иное существование. Они слишком утомлены, чтобы испытывать эмоции, их усталость не оставляет места переживаниям.
Душа Вильгельма Кюхельбекера принадлежала именно к этой категории душ. Ничто не удерживало ее в прежней жизни, и, следовательно, у нее не было повода испытывать ностальгические чувства; с другой стороны, она не стремилась поднять завесу над своим будущим. Когда коридор, больше похожий на слабо освещенную шахту, наконец открылся, она двинулась по нему вовсе не в стремлении обрести ясность своего статуса, а лишь подчиняясь общему порядку.
Движение, а скорее падение продолжалось долго, до полной потери представления о верхе и низе. Внезапно — прежде чем душа Кюхельбекера осознала, что падение прекратилось, — перед ней открылся зал, заполненный новопреставленными душами, стоявшими в очередях, между которыми сновали демоны-уборщики со швабрами и прохаживались, сверкая начищенными бляхами, демоны-полицейские. Очереди, числом не менее двенадцати, струились во всех направлениях и даже пересекались, но это, как ни странно, не нарушало порядка в зале.
Душу Кюхельбекера тоже определили в одну из очередей, и начался ее медленный путь к столу с массивными ножками, за которым демон, мясистым лицом напоминавший коменданта Акшинской крепости майора Разгильдеева, проглядывал дела и выдавал вновь прибывшим душам направления. При виде этого демона душа Кюхельбекера живо вспомнила пятнадцатилетнюю дочь коменданта Аннушку, в которую Кюхельбекер, уже отягощенный женитьбой на Дросиде Ивановне, умудрился влюбиться со всей присущей ему страстью. Слава Богу, что Разгильдеева перевели в Кяхту, и скандал замялся...
Несмотря на газовую природу и способность принимать любую форму, большинство душ — по привычке, вероятно, — сохранили очертания своих человеческих оболочек и хотя бы намекали на одежду, в которой смерть застала их тела. Впереди души Кюхельбекера монументально высилась важная душа, в контуре плеч которой угадывались совершенно ненужные ей теперь генеральские эполеты, еще дальше колыхалась ливрея, означавшая лакейскую душу, далее шарообразный сгусток газа венчался старушечьим чепцом. Пока душа Кюхельбекера разглядывала все это, очередь за ней заняли две солдатские души и душа юной девушки, почти девочки, — у этой сохранилось миловидное лицо, и даже можно было разглядеть слезинки. Сама душа Кюхельбекера также не рассталась еще с памятью о своем теле; в принятой ею кривоватой, напоминающей богомола фигуре с известной натяжкой узнавались приметы государственного преступника, составленные после 14 декабря по просьбе полиции Фаддеем Булгариным. Сие описание сыграло решающую роль в задержании добежавшего до Варшавы и едва не удравшего за границу одного из главных мятежников.