Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 53)
— И я клянусь! — повторил Леонин. — Вы готовы?
— Стреляйте!
— Раз... два!.. Лермонтов, вы не передумали? Спрашиваю в последний раз, не хотите ли прекратить дуэль и продолжить наше сосуществование?..
— Я раскусил вас, Леонин: заставить меня сбежать из-под выстрела — тот же способ убить меня!
— Наверное, вы правы... Три?
Раздался выстрел.
Лермонтову обожгло колено. Он подумал, что ранен, потрогал место ожога, но крови не было.
— Ваша очередь, — сказал, закрываясь пистолетом, Леонин. — Помните: двоим в одном теле нам будет тесно.
— Да, делать нечего...
Лермонтов поднял пистолет и выстрелил.
Леонин рухнул на землю.
Лермонтов подбежал к нему, наклонился.
— Finita la comedia{95}... — прошептали мертвые губы Леонина печоринские слова и сложились в зловещую усмешку.
Лермонтов отбросил в грязь пистолет и в растерянности оглянулся на безучастного кучера.
— Эй! Эй, братец! — крикнул он. — Иди сюда, помоги мне!
Кучер не сдвинулся с места и вообще никак не показал, что услышал его.
— Ко мне, каналья! — заорал Лермонтов в ярости, бросил новый взгляд на Леонина и отшатнулся: корнет становился прозрачным, таял, уходил в землю.
Еще мгновение и — труп исчез.
— Садитесь, барин, — сказал вдруг кучер совсем близко. — Мигом домчу обратно.
Лермонтов обернулся. Экипаж стоял рядом с ним, но кучер по-прежнему сидел без движения. Лица его видно не было.
— Садитесь, барин, — повторил он, — садитесь...
— Ты кто? — спросил Лермонтов.
— Какая разница, кто я, если вам ехать надо и быть на месте прежде рассвета, а не то поздно будет. Необходимо вернуться, пока не пропел петух...
— Вот даже как! Теперь хотя бы ясно, с кем я имею дело. — сказал Лермонтов. — А если все-таки петух пропоет раньше, чем я вернусь?
— Останетесь навсегда в Зазеркалье... в качестве Леонина.
— Ладно... — Лермонтов вскочил на подножку экипажа. — Ладно, трогай!..
И полетели в обратном порядке мосты, решетки, дома, тускло отсвечивала вода, и луна скакала по остриям темных шпилей, падала в пустоты между домами и однажды задержалась там до следующей ночи...
Когда подъехали к Арсенальной гауптвахте, небо, казалось, вот-вот начнет светлеть.
Лермонтов спрыгнул на мостовую, но вместо того, чтобы войти внутрь помещения, подошел к вознице и сказал:
— Покажи лицо. Я хочу видеть твое лицо.
— Не стоит, — ответил возница и стеганул коней. — А ты поспеши!
И в то же мгновение экипаж растворился в воздухе.
Лермонтов вбежал в свою комнату, упал на койку и в одну секунду забылся.
Утром он проспал дольше обычного и проснулся с мыслью записать приснившееся. Сон помнился смутно, без подробностей, и нужно было перенести его на бумагу прежде, чем он совсем забудется.
Но только Лермонтов встал и успел плеснуть в лицо водой, как заглянул караульный офицер и сообщил об очередном визитере. Лермонтов подумал, что хорошо бы сменить измявшееся платье, в котором вчера невесть как заснул, и решил сделать это при госте: друзей — Акима Шан-Гирея, обоих графов Браницких, Соболевского — он не стеснялся.
Но вошел Соллогуб.
— Здравствуйте, Михаил Юрьевич! — сказал он, остановившись посреди комнаты, словно сомневаясь, стоит ли идти дальше. — Как вы тут?
— Вашими молитвами, граф, — сказал Лермонтов, удивляясь отсутствию в себе какой бы то ни было неприязни к Соллогубу. — Да вы проходите, проходите — располагайтесь, как дома. Я вполне здесь обжился и даже иногда чувствую благодарность к этим стенам. Давно так легко не сочинялось... — Он перехватил взгляд Соллогуба, заметившего на столе журнал. — Кстати! Я прочитал вашу повесть. C'est charman, ca!{96} В Леонине я узнал некоторые темные стороны собственной натуры и весьма вам благодарен за это. В конце концов, кто еще, кроме истинных друзей, захочет, да в столь деликатной форме, указать на наши недостатки...
— Я пришел объясниться, Михаил Юрьевич, — сказал Соллогуб. — До меня дошли слухи о вашем недовольстве...
— Да бросьте вы, в самом деле! Тут объясняться нечего. Вы написали прекрасную повесть, и о ней я готов говорить без устали — но не о том, что этой повести приписывают! Если, конечно, вы не хотите ссоры...
— Ну как вы можете, Михаил Юрьевич... — обескураженно развел руками Соллогуб.
— Тогда будем считать слухи недоразумением, забудем о них.
Непонятно было только, почему вдруг так вышло, — он больше не чувствовал обиды и не понимал причину происшедшей разительной перемены. И куда приятнее было ответить Соллогубу не поединком, а рукопожатием, в котором симпатия и насмешка сочетаются в равной мере.
— Вот вам моя рука! — Соллогуб принял картинную позу; он настраивался на другой разговор и чувствовал себя не в своей тарелке.
— А вот моя! — весело ответил Лермонтов и продолжил деловито: — Не передадите ли Краевскому{97} мое последнее сочинение?
— Конечно, конечно!.. О чем речь — с радостью!
Лермонтов порылся на столе, протянул Соллогубу пачку листков.
— Если Краевский сочтет возможным, неплохо было бы поместить в ближайшем номере. Я решился немного порассуждать о роли поэзии в наш коммерческий век и, чтобы не отходить от известных образцов, прежде всего пушкинского «Разговора книгопродавца с поэтом», назвал стихотворение «Журналист, читатель и писатель»...
— Обязательно передам, — с нажимом, будто можно было предполагать иное, сказал Соллогуб. — А это что? — спросил он, выхватывая из пачки листок с изображением девушки и надписью внизу: «La joli fille d'un sous-officier»{98}.
— А!.. — Лермонтов рассмеялся и забрал листок себе. — Случайно затесался. Презабавная история: смотрю в окно и вижу прекрасную девушку. Вообразил в ней видение, ниспосланное арестанту, чтобы уравновесить переносимые страдания, и даже написал по этому поводу стихотворение, а после оказалось, что она дочь моего тюремщика и весьма недобра.
— Прочитайте стихи! — потребовал Соллогуб. — Чувствую: они составят достойную пару «Узнику».
— Пожалуйста. Называется «Соседка».