Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 41)

Вяземский остался. Он тоже хотел уйти с Пушкиным, но с недавних пор его нервировал бонвиван Соболевский. Отдадим, однако, должное князю: корни этого раздражения он видел в себе, в своем изменившемся отношении к жизни, и отнюдь не связывал с Соболевским, который всегда одинаков. Тем более что не только Соболевский раздражал его, но и все, кто относился к новому поколению, — не по возрасту, а по образу мыслей. Вяземскому не исполнилось еще сорока двух, а усталости в нем накопилось, будто был он глубоким стариком. Странное дело: слушал сегодня Дмитриева и, не отдавая в том отчета, ощущал себя в одних с ним летах.

— Мне понравилась, Михаил Юрьевич, ваша мысль насчет курьеров, — вернулся Вяземский к прежней теме. — Только я не верю, что они не в курсе происходящего. А раз так, то тут верно спрашивалось — кому эти курьеры служат?

— Имеет ли это значение? — подал голос Матвей Юрьевич.

— Еще как имеет. Предположим, некто утверждает, что владеет сведениями о моем будущем, но как поверить, если от него пахнет серой? Кто сможет поручиться, что это не есть дьявольское искушение?

— А хоть бы и так, — сказала la princesse Nocturne, с молодой грацией выпрямляясь в кресле. — Вас, Петр Андреевич, кажется, когда-то называли Асмодеем?

— Было дело, — подтвердил Вяземский. — Это прозвище я носил в «Арзамасе». Всем членам присвоили имена, взятые из баллад Жуковского: сам Жуковский — Светлана, Батюшков — Ахилл, Василий Пушкин — сначала Вот, позже Вот Я Вас, другой Пушкин, Александр, — Сверчок, Уваров — Старушка...

— Ну так представьте, что тезка ваш Асмодей явится во всей своей дьявольской красе и сообщит нечто о вашей будущей жизни. Неужто это помешает вам поверить ему?

— Асмодей или тот, кто ему в потусторонней жизни соответствует, — уточнил хозяин дома. — В конце концов наши знания о тайном мире есть лишь знания о его слабом отражении.

— Мишенька, Авдотья Ивановна, Петр Андреевна, в самом деле, что это на вас нашло сегодня?! — не выдержала Луиза Карловна.

Но ее никто не послушал,

— Я вряд ли поверю и Асмодею, — сказал Вяземский.

— Кому же в таком случае ты готов поверить? — спросил Дашков.

— Да, пожалуй, никому, себе разве что.

— Эк, хватил — самому себе явиться! Самое невозможное выдумал!

— Почему же невозможное? — улыбнулась la princesse Nocturne улыбкой, из-за которой Карамзин называл ее пифией. — Для курьеров, как вы их называете, нет ничего невозможного.

— И к тому же, — заметил Матвей Юрьевич, — облик Петра Андреевича им даже проще принять, нежели облик Асмодея. Напоминаю, что последнего Талмуд характеризует как демонского князя, который, имея сонм демонов на посылках, вряд ли станет являться сам, а демон, которого он пошлет, вряд ли посмеет надеть личину своего начальника.

— Здесь вы ошибаетесь, — сказал Дашков. — Петр Андреевич тоже князь, ведет род от Рюрика и Мономаха, и, следовательно, в правах с Асмодеем должен быть уравнен. Ничего удивительного, если Асмодей явится к нему лично...

— И раз уж Петру Андреевичу это угодно, в его собственном обличье, — вставил Михаил Юрьевич.

— Таких случаев хватает, — заговорил Тургенев, как будто и не спал, а принимал в беседе живейшее участие. — Людовик XVIII в своих «Воспоминаниях» сообщает со слов фрейлин Екатерины Великой о призраке императрицы. Сперва фрейлины приняли призрак за Ее величество, прошедшую в тронную залу, и каково же было их изумление, когда из спальни послышался колокольчик государыни, которым обыкновенно призывалась дежурная прислуга! Фрейлины бросились в спальню и увидели государыню лежащей на кровати. Екатерина заметила их смущение, заставила рассказать подробности происшествия и сама отправилась в тронную залу посмотреть на происходящее. А там на троне другая Екатерина!.. Что был тот призрак, как не курьер?

— Этот рассказ я слышал не единожды, — сказал Дашков. — И как будто бы, княгиня, обратился он к Голицыной, — одной из тех фрейлин была ваша бабушка?

— Вы правы. — la princesse Nocturne улыбнулись

— И что же, как вы думаете, этот курьер хотел понести до императрицы? — спросил Вяземский.

— Это был знак из тех, что поддается расшифровке. — Тургенев подавил зевок. — Два дня спустя апоплексический удар прекратил жизнь Ее величества.

— Хорошие возникают аналогии, коль скоро мне вы тоже предрекаете встречу с курьером-призраком, — сказал Вяземский мрачно.

— Что-то подсказывает мне, князь, — сказала Голицына, — что жить вы будете долго, дольше нас всех, и, значит, если курьер явится к вам, то вовсе не по вашу душу, а с мартирологом, перечнем ваших потерь.

— Не проклинайте, княгиня! Представьте, каково мне будет с этим знанием. Всех пережить — значит умереть прежде смерти. И к тому же не понимаю: с какой стати именно ко мне должен явиться этот курьер?

— Вы сами напросились! — тряхнула локонами Голицына. — У каждого своя Голгофа, князь!

На ее слова наложился храп Тургенева. Но не было уже Пушкина, чтобы громко расхохотаться.

Несколько томительных секунд протекли в полном молчании. Потом, как бы разрушая всеобщую неловкость от далеко зашедшего шутливого — и шутливого ли? — разговора, гости начали шумно прощаться.

Вяземский сел в свой экипаж. Странное пророчество княгини, совпадавшее с самыми черными его мыслями, не шло из головы. Скрываясь в глубине экипажа, он видел, как карета Голицыной проехала мимо; по губам la princesse Nocturne скользила улыбка. Княгиня, княгиня — откуда она знает?!

— На Большую Миллионную! — приказал он кучеру.

На Большой Миллионной, неподалеку от Мраморного дворца, жила Голицына.

Ехать было всего ничего, но почему-то дорога показалась ему длиннее, чем обычно. Марсово поле всегда проезжали за минуту-другую, а тут оно тянулось и тянулось. Вяземский прикрыл глаза и увидел себя в Иерусалиме, на горе Голгофе, — никогда не был в святых местах, но сразу их узнал.

И вышел ему навстречу священник с поминальным списком.

В ужасном предчувствии Вяземский вскрикнул. За окном кареты по-прежнему проносилось Марсово поле.

И отовсюду раздался его собственный голос, читающий стихи, которые еще не написаны:

Я пережил и многое, и многих, И многому изведал цену я: Теперь влачусь в одних пределах строгих Известного размера бытия. Мой горизонт и сумрачен, и близок, И с каждым днем всё ближе и темней; Усталых дум моих полет стал низок, И мир души безлюдней и бедней. Не заношусь вперед мечтою жадной, Надежды глас замолк — и на пути, Протоптанном действительностью хладной, Уж новых мне следов не провести. Как ни тяжел мне был мой век суровый, Хоть житницы моей запас и мал, Но ждать ли мне безумно жатвы новой, Когда уж снег из зимних туч напал? По бороздам серпом пожатой пашни Найдешь еще, быть может, жизни след; Во мне найдешь, быть может, след вчерашний, Но ничего уж завтрашнею нет. Жизнь разочлась со мной; она не в силах Мне то отдать, что у меня взяла И что земля в глухих своих могилах Безжалостно навеки погребла.

За окном не кончалось Марсово поле.

И священник произнес заупокойную молитву. И был зачитан поминальный список... Жена Вера Федоровна, дети — четыре сына и дочери Прасковья, Надежда, Мария; друзья — Карамзин, Дмитриев, оба Пушкиных, Грибоедов, Давыдов, Баратынский, Кюхельбекер, Бестужев, Батюшков, Жуковский, Дашков, Тургенев, Орлов и многие, многие, многие...

И скрипучий голос пережившего всех старца — тоже его голос — прочитал другие еще не написанные стихи: