Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 40)

Вяземский знавал такого рода мнимую кротость. Мнимость ее была секретом Полишинеля (секрет полушинели, говаривал Соболевский), но, как бы то ни было, она помогала строить отношения с власть предержащими. Фундамент отношений самого Вяземского с троном состоял из такой мнимой кротости: он делал вид, что покорен, власть делала вид, что верит ему, — и обе стороны старались хотя бы в общих чертах соблюдать условия игры.

Ближе к полуночи большинство гостей разъехалось и остались все свои, ближний круг. Хозяин дома, граф Михаил Юрьевич, меланхолично перебирал клавиши фортепьяно, казалось, без всякого смысла, но все равно выходила мелодия — граф был отличный музыкант, и к тому ж импровизатор. Тихая музыка задавала тон, и потому разговаривали вполголоса. Дмитрий Васильевич Дашков, ныне министр юстиции, а когда-то носивший прозвище Чу, один из учредителей литературного «Общества Арзамасских Безвестных Людей», или попросту «Арзамаса», что-то говорил Авдотье Голицыной, прозванной в свете la princesse Nocturne — княгиня Ночная — из-за привычки собирать у себя гостей далеко за полночь. Вяземский стоял подле кресла Голицыной и бросал короткие фразы. Поэт Василий Андреевич Жуковский перешептывался с женой хозяина Луизой Карловной Виельгорской и его братом Матвеем Юрьевичем. В креслах, пододвинув их к дивану, на котором расположилась чета Одоевских и прикорнул в углу Александр Иванович Тургенев, сидели Пушкин и Соболевский. Рядом с ними пристроился на стуле молодой граф Соллогуб, смотрящий на Пушкина во все глаза и боящийся пропустить хотя бы одно его слово.

Пушкин и Соболевский выглядели повеселее прочих. Пушкин, стараясь не нарушать общей атмосферы, шепотом рассказывал:

— Прогуливались мы вчера с Соболевским по Невскому. Глядь, за Полицейским мостом заколыхался над коляской высокий султан — едет государь. Я снял шляпу, жду проезда, а Соболевского-то нет, точно сквозь землю провалился. Царь проехал, и Соболевский тут как тут...

— Что ж поделаешь, Александр Сергеевич, — рассмеялся в голос Соболевский. — Бороденку французскую отрастил, а душонка все та же русская осталась.

Дело и впрямь было в рыжеватой бородке Соболевского. Николай I строго-настрого запретил дворянам ношение бород, усматривая в них связь с поразившим Европу вольномыслием, а Соболевский бриться не желал из принципа и тем, получалось, подтверждал правильность соображений Его императорское величества.

Одоевские выслушали эту историю без одобрения. Князь Владимир Федорович не любил шуток на счет царя, даже самых невинных, а княгиня Ольга Степановна никак не могла простить Соболевскому выходку, когда на днях, будучи у них в гостях, он при дамах не сумел удержаться от пришедшего в голову каламбура: «Le ciel n'est pas plus que le fond de mon - cul»^{77}. Случился скандал, виновник его страшно смутился и все повторял извинения, отговариваясь тем, что по характеру своему говорит быстрее, чем думает. И было непонятно — продолжает он ерничать или раскаивается искренне.

Громкий смех Соболевского привлек внимание присутствующих. Виельгорский играть перестал; разом установилась тишина, и на всю гостиную прозвучал голос Вяземского:

— ...Теперь, княгиня, все игроки понтируют на тройку, семерку и туза.

Очевидно стало, что говорят они о повести Пушкина «Пиковая дама», вошедшей с начала весны в большую моду.

Пушкин обернулся на эти слова, встретился с Голицыной глазами. Оба улыбнулись, как будто вспомнив что-то — и точно, вспомнив. Пятнадцать лет назад страсть между ними вспыхнула и быстро погасла, оставив след, подобно метеору в черном небе; Пушкин тогда был младше своей любовницы ровно вдвое. Ныне Голицыной за пятьдесят, и, хотя она все та же красавица и по-прежнему нравится мужчинам, отношение ее к Пушкину сродни материнскому.

— И выигрывают, заметьте, выигрывают! — продолжил Соболевский вслед Вяземскому.

— Неужто все? — смешно изобразил испуг Пушкин.

— Через одного.

— Слава Богу! А то я обеспокоился уж, что невольно вмешался в компетенцию сил небесных и за гробом буду держать ответ.

— Вряд ли «Пиковую даму» поставят тебе в претензию, — сказал Жуковский. — Повесть чудо как хороша.

— Прежде всего она хороша тем, что ясно указывает: кто чего заслуживает, то и получит, — заметил Соболевский. — Иными словами: все в нашем земном существовании предопределено, и дело зряшное пытаться этот порядок изменить. Спорить — что с Богом, что с дьяволом — занятие пустое...

— Не богохульствуйте, Сергей Александрович! — с опаской сказала Одоевская. — Вы, кажется, снова забываетесь!

— Больше не буду, Ольга Степановна! — заслонился руками, будто защищаясь, Соболевский.

Князь Одоевский поморщился. Он не любил бесцеремонного Соболевского и уж тем более не выносил, когда тот развязно разговаривал с его женой.

Матвей Виельгорский заметил тень на лице князя и попробовал перевести разговор в шутку:

— Год назад, помнится, Михаил Юрьевич пересказал Александру Сергеевичу сон майора Батурина о скачущем Медном всаднике и - пожалуйста, предопределил появление одноименной поэмы...

Но то ли шутка вышла какая-то корявая, то ли присутствовавшие неожиданно вступили в настроение, в котором не захотели ее воспринять. Как бы то ни было, никто Матвея Юрьевича не поддержал, а Вяземский сказал:

— Соболевский прав: предопределенное не изменить. Что на роду написано, то полной чашей испить придется. И нам о том иногда посылаются знаки. Разве что мы невнимательны и не всегда даем себе труд задуматься, о чем эти знаки свидетельствуют. Я сейчас почему-то вспомнил, как упало и покатилось кольцо во время тифлисского венчания Грибоедова, и это был знак, что жить ему оставалось недолго...

Сказал — и осекся. Вспомнил вдруг, что то же было и при бракосочетании Пушкина в церкви Святого Вознесения: сначала, когда молодые шли кругом, Пушкин задел за аналой и свалил крест, потом у него погасла свеча и в довершение упало на ковер обручальное кольцо. Вяземский был посаженым отцом жениха и видел, как неприятно поразился всему этому Пушкин и какая тень набежала на его лицо. Теперь, сболтнув лишнее, он бросил осторожный взгляд на Пушкина, но тот, видно, не придал его словам значения.

— Остается утешаться тем, что мы не всегда в состоявши распознать сигналы, которые подает нам судьба, — сказал Жуковский.

— Да, в этом наше спасение, — согласится Вяземский. — Если точно знать все, то и жить не стоит.

— Мы, может быть, и не в состоянии видеть будущее, — Михаил Юрьевич Виельгорский взял бокал с вином и посмотрел сквозь него на свет, — но, без сомнения, есть немало людей, которые на это способны. Эти люди своего рода курьеры между двумя мирами, чья миссия непонятна даже им самим и, может быть, не станет понятной никому и никогда.

— Под вторым миром, граф, вы подразумеваете мир потусторонний? — спросил Соллогуб.

— Назовем его так...

— Нет, потусторонний мир граф подразумевает под миром первым, — вставил Соболевский, — а под миром вторым...

— Но в таком случае сразу возникает вопрос — кому они служат? — продолжил Соллогуб, не отвлекаясь на реплику Соболевского.

— На мой взгляд, в качестве курьеров выступают не люди, а равно лица ангельского чина и представители противостоящих им сил, это уж кому как повезет, кому какой курьер достанется, — продолжил гнуть свое, поддерживая репутацию остроумца, Соболевский.

— Вы неисправимы, — опять огорчилась Ольга Степановна.

— Виноват-с! — замахал руками Соболевский. — Но, согласитесь. несправедливо будет, если к одному в качестве нарочного явится черт с рогами, а к другому ангел, наподобие вас, княгиня.

Одоевский метнул в Соболевского взгляд, не предвещавший ничего хорошего, но не успел он что-либо сказать, как раздался храп Тургенева.

Пушкин захохотал — так, как делал только он, — запрокинув голову, весь отдаваясь смеху. За ним засмеялись остальные. Непроизвольными громкими звуками посреди людных собраний — храпом, бурчанием в животе, а то и чем похуже — Тургенев был знаменит издавна; за это еще двадцать лет назад получил в «Арзамасе» прозвище Эолова Арфа. Но знаменит не только этим, но и недюжинным умом: если бы не легкомыслие да феноменальная лень, быть бы Александру Ивановичу в числе первых лиц государства. Выдающиеся качества его признавались повсюду: Шатобриан назвал Тургенева в одном из своих трудов homme de toutes sortes de savoir — человеком всякого рода познаний, а Вальтер Скотт, гостем которого Тургенев был в Англии, черпал в его речах вдохновение. (Ну, еще бы не черпал! Александр Иванович романов Скотта не читал, но тем не менее совершенно очаровал хозяина многочасовыми рассуждениями об их достоинствах: кстати: беседы эти велись под портретом поэта-партизана Дениса Давыдова, который Скотт повесил у себя в кабинете после разгрома Наполеона.) В русских салонах репутация Тургенева была тверда: знали, что рано или поздно он заснет где-нибудь в углу, и потому заранее подсылали к нему кого-нибудь из близких с наказом: «Смотри, если заснешь, то не храпеть!»

Но сейчас, надо признать, захрапел Тургенев вовремя — перебивка разговору пришлась как нельзя кстати.

Одоевские поднялись с дивана, стали прощаться. За ними уехал Жуковский, засобирались неразлучные в этот год друзья Пушкин и Соболевский, и к ним примкнул Соллогуб: причем Пушкин утверждал, что едет домой: мол-де, на днях отослал жене в деревню планы чуть ли не монашеской жизни, которую намерен вести без нее, — но хитрая физиономия Соболевского внушала серьезные опасения, что эти планы не осуществятся.