Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 35)
— Так едем же, черт возьми! - Пушкин пошел к дверям.
— Оденься сначала! засмеялся Толстой. У нас здесь, душа моя, все-таки не Африка!
Короткий путь до дома Толстого проделали молча. Пушкин был невесел.
Год выдался тяжелым. Исчезла легкость, но свойственная зрелости основательность на смену ей не пришла: не считать же за нее постоянную усталость? Он часто раздражался и порой делал странные вещи, словно специально шел наперекор судьбе. Ведь месяц назад еще он потратил немало сил, чтобы расстроить помолвку Катеньки Ушаковой, добился от нее признания в любви и неожиданно ушел в сторону — ему вдруг расхотелось жениться. Увлечение Гончаровой женитьбой как будто бы не грозило, оно и самому ему не показалось серьезным. Но тут как раз подвернулся друг-враг Толстой, старинный знакомый Гончаровых, ввел его в их дом, и Пушкин, не изменивший привычке молодости, влюбился окончательно и бесповоротно. Как-то сразу он решил, что эта девочка может составить счастье его жизни, что из нее можно будет слепить тот идеал, который он искал и не нашел в многочисленных своих женщинах. Логики во всем этом было немного, но с женщинами он никогда логики и не искал. Да и в других делах, когда доходило до личной жизни, не всегда был с логикой в ладах: свататься накануне отъезда в Кавказскую армию, где он надеялся принять участие в сражениях и пощекотать себе нервы опасностью встречи с неприятельской пулей, — это мог только он... Подумав об этом, Пушкин усмехнулся про себя и помрачнел. Он вспомнил посещение бабки-гадальщицы в те дни, когда еще продолжал по инерции ездить к Ушаковым, но уже думал о Гончаровой. «Умрешь от своей жены», — напророчила гадальщица, и он не преминул сообщись это Катеньке — то ли в шутку, то ли всерьез, — обосновывая свое нежелание продолжать отношения. Но в гадания он верил, верил... И вот сначала гадальщица, а теперь этот вантрилок...
— Александр Сергеевич, Александр Сергеевич! — Толстой тронул его за плечо. — Очнись, приехали уже! В комнаты его пригласим или сами в баню пожалуем ?
— Сами пойдем.
— И то верно: у меня там очень даже неплохо андреем{59} пахнет.
Они прошли узким коридором, Толстой отпер дверь и первым вошел в предбанник. При их появлении из-за стола, на котором стояла бутылка темно-зеленого стекла и стакан, вскочил долговязый человек, живо напомнивший Пушкину Кюхельбекера; впрочем, когда человек заговорил, это сходство исчезло.
— Александр Сергеевич, как я рад видеть вас... Поверьте, это большое счастье! Ни в снах, ни в мечтах!.. Солнце русской поэзии! Примите мои уверения и в моем лице уверения от миллионов...
— Sacre chien, animal!!{60} — прогремел Толстой. — Ты же ни слова русского вчера не знал!
— Простите, ваше сиятельство, мой вынужденный маскарад. — Вантрилок склонил голову. — В России больше принято привечать иностранцев, а мне необходимо было сказать вам то, что я сказал. И чревовещание мое — не более чем ловкий фокус. Je ne suis qu'un hypocrite{61} вантрилоком. Заметьте, я сказал сейчас французскую фразу, но языка французского почти не знаю. Я выучил ее специально, на всякий случай, и вот — случай представился. У меня не было другого способа помешать сватовству, как проникнуть к вам и уговорить вас не ехать к Гончаровым... Примите еще раз мои уверения в совершенном почтении и в том, что мои намерения не только не содержали злого умысла, а, наоборот, были чисты и преследовали цель вашей безопасности... — Вантрилок остановился, то ли потеряв нить своей мысли, то ли набираясь сил, чтобы произнести вторую половину витиеватой фразы.
— En bien, est se fini?{62} — с холодными от бешенства глазами спросил Пушкин. — Je vous en prie{63}, повторите мне то, что вы вчера говорили графу.
— Речь идет, Александр Сергеевич, о вашей жизни и чести... Вам... вам нельзя жениться!..
— Ох и нечисто дело! — Толстой поднял над головой предусмотрительно прихваченную с собой трость. — Кто подослал тебя, скотина? Кто и зачем?
— Александр Сергеевич, умоляю вас... — Вантрилок отступил к увешанной картинами стене предбанника.
— Федор Иванович, оставь нас, — сказал Пушкин. — Хоть дело и нечисто, но касается оно только меня. Сделай одолжение...
— Хорошо, — кивнул Толстой. — Я поднимусь в курительную.
Пушкин подождал, пока Толстой вышел, взял бутылку, понюхал, потом вынул из буфета второй стакан, сел за стол, налил себе и пригубил. В продолжение томительной паузы вантрилок перемешался с ноги на ногу под картиной, изображавшей сцену охоты на оленя. Пушкину вдруг пришло в голову, что один из охотников похож на государя императора, а другой на Бенкендорфа.
— Ну-с, любезный, я слушаю, — сказал он неприятным высокомерным тоном, каким обычно разговаривал с лавочниками и кредиторами.
— Позвольте начать издалека.
— Ca m'est fort egal,seulement tachez de foire celaplus vite{64}.
— Я еще раз повторяю вам, что мое знание французского...
— Хорошо. Я буду говорить по-русски. Продолжайте.
— Десять лет назад вы были у немки Кирхгоф, и она напророчила, что вы проживете долгую жизнь, если не умрете в тридцать семь лет от белой лошади, или белой головы, или белого человека. Это правда?
— Правда, — ответил Пушкин тем же неприятным тоном.
— Так вот, я уполномочен заявить, что это предсказание точное. Вас убьет на дуэли блондин в белом кавалергардском мундире, а в кавалергардском полку — это, вы, конечно, знаете — приняты лошади белой масти. Все сходится. Известно имя этого человека — Жорж Дантес, или, если угодно, Жорж Карл Дантес Геккерн, приемный сын голландского посланника. Он сейчас далеко, во Франции, и в Россию прибудет только через пять лет. Есть один способ избежать дуэли с ним и, следовательно, преждевременной смерти — не жениться на Гончаровой. Простите, но я вынужден говорить прямо. Кстати, граф Толстой ездил сегодня к Гончаровым?
— Какое вам дело до этого?!
— Значит, все-таки ездил. Не поверил мне...
— А почему, собственно, граф Толстой или я должны верить вам? Какая может быть связь между этим... как его... Дантесом и моим намерением жениться. Да и существует ли вообще этот ваш Дантес? О предсказании Кирхгоф я мало кому не рассказывал, и вы, зная о моем пристрастии к приметам и предсказаниям, вполне могли воспользоваться моей разговорчивостью, чтобы навредить мне...
— Помилуйте! Зачем мне вредить вам? Моя цель совершенно противоположна... И потом: я джентльмен!
— Do you speak English{65}?
— Нет, но...
— Хорош gentleman{66}! — рассмеялся Пушкин. — Пусть вы не знаете по-аглицки, но, может быть, вы хотя бы с Байроном на короткой ноге?
— Зря смеетесь! Хотите докажу, что мне можно верить?
— Извольте.
— Месяц назад вы были у гадальщицы, и она тоже предсказала вам смерть из-за жены. Вы как будто вняли ей, только отнесли предсказание ошибочно на счет Екатерины Николаевны Ушаковой, тогда как гадальщица прямо указывала вам на Гончарову. Вы не обратили внимания на уточнение — примешь смерть от юной жены. От юной!
— Ушакова тоже не стара, — пробормотал Пушкин; он вскочил и заходил по комнате. — О том, что я был у гадальщицы, знали многие, а результат гадания я сам сообщил Екатерине Николаевне. А детали вы могли домыслить и угадать. Угадать нетрудно...
— Тогда выслушайте то, чего я домыслить не мог. Это стихотворение, написанное недавно, оно есть в ваших бумагах, но никто еще его не видел. Если, конечно, вы не подозреваете меня в том, что я рылся...
— Читайте! — прервал его Пушкин. — Читайте, читайте!
— Оно короткое, — сказал вантрилок, словно испытывая его терпение, и без выражения, скучным голосом продекламировал:
Вантрилок давно уже замолчал, а Пушкин как бы и не заметил этого. Он стоял, скрестив руки на груди, и внимательно разглядывал картину с изображением плодов охоты — на переднем плане лежал селезень с неестественно вывернутой окровавленной шеей. Наконец он обернулся к вантрилоку и сказал с легкой улыбкой:
— Странная интрига... Вы или шпион, но шпион какой-то новой, невиданной формации, или, что скорее, — вы черт. Любопытно.
— Тогда лучше считайте меня чертом, — сказал вантрилок. — Ведь шпиона вы наверняка не послушаетесь. А с чертом, глядишь, подумаете и заключите мировую.
— Я повторяю мой вопрос: какая связь между моей женитьбой и блондином из Франции?
— Он начнет ухаживать за вашей женой, если, конечно, вашей женой станет Наталья Николаевна. Вы не выдержите двусмысленности ситуации и вызовете его. Далее вам уже известно. Если угодны подробности, то пожалуйста: Дантес убьет вас из пистонного пистолета саксонского оружейника Карла Ульриха. Выстрел прервет вас на середине вашего великого поприща...
— А жена? Будет ли в чем-нибудь ее вина?
— Это останется неизвестно.
— Даже вам, черту?
— Даже мне. Ваша смерть станет для нее тяжелым ударом, но потом она успокоится и выедет замуж. Обычная история.
— В самом деле, обычная. А если я откажусь от уже сделанного предложения?
— Проживете до восьмидесяти и умрете в окружении детей и внуков. Правда, женой вашей станет другая женщина. Последние лет двадцать вас будут называть патриархом отечественной словесности...