Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 37)

— Пистолеты твои пробовал, — сказал Пушкин. — Ты не прав, мои немецкие никак не хуже твоих французских. Не тебе ли знать, что хоть это и Лепаж, да время кремневых прошло. Это Онегин мой дуэлировал на Лепаже, а мне, коли исполнится предсказание сойтись с белой головой, придется из пистонных палить... А этого... — Он словно вспомнил о вантрилоке. — Прикажи, Федор Иванович, гнать его в шею. Враль он и подлец, каких свет не видывал. Если встретится тебе еще, вели палками бить...

— Пропустите меня, паше сиятельство, — попросил вантрилок Толстого, все еще стоящее в дверях.

— Сделайте одолжение, — сказал Толстой и, когда ваитрилок проходил двери, огрел его тростью по спине. — Я подумал, — пояснил он Пушкину, — что не следует откладывать до следующей встречи.

Вантрилок безмолвно вывалился в коридор. Послышались его быстрые шаги.

— Прохор, — крикнул Толстой, — выведи гостя на улицу!

— Прости, Федор Иванович. — сказал Пушкин. — Я тебе картину выстрелом попортил.

— Пустое, — ответил Толстой. — А вот за Лепажа я не могу не заступиться...

Из дневника Пушкина, запись от 26 января 1834 г.:

Барон д’Антее и маркиз де Пина, два шуана — будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет.

Из воспоминаний С. И. Гончарова, брата жены Пушкина,

относящихся к лету 1834 г.:

Его кабинет был над моей комнатой, и в часы занятия или уединения Пушкина мне часто слышался его мерный или тревожный шаг. Но раз, к моему удивлению, раздались наверху звуки нестройных и крикливых голосов. Стало быть, Пушкин был не один. Однако я не решился идти к нему и узнать, почему он допустил нарушение привычки, которой так строго держался. Когда все собрались к обеду, я спросил у него, что происходило сегодня у него в кабинете. «У меня был вантрилок», — отвечал Пушкин. По окончании обеда он сел со мною к столу и открыл машинально Евангелие, лежащее перед ним, и напал на слова: «Что ти есть имя? Он же рече: легион, яко беси мнози внидоша в онь.^{72}»

СФИНКС

1830 г. Антон Дельвиг

Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы В веке железном, скажи, кто век золотой угадал? Кто славянин молодой, грек духом, я родом германец? Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!

Александр Пушкин.

Загадка. При посылке бронзового Сфинкса

Вечер у Дельвигов не удался. Ждали Пушкина, но тот заехал к Лавалям, у которых водились самые последние новости о французских событиях^{73}, да так и не сумел от них выбраться и прислал человека с извинениями. Неравноценной заменой ближе к ночи, явился брат его Левушка, в мундире офицера Нижегородского драгунского полка, пребывающий, впрочем, после персидско-турецкой кампании уже второй год в отпуске. Как всегда, Левушка Пушкин был говорлив, сыпал анекдотами и между делом рассказал, будто бы брат Александр на вопрос, точно ли вскоре он собирается жениться, отвечал, что точно и, мол-де, это не последняя глупость, которую он сделает в своей жизни. Но слушали Левушку невнимательно. Даже вечно веселая парочка князь Эристов и Яковлев, с лицейских времен носящий прозвище Паяс, и та реагировала вяло.

Вообще, странный это был вечер. Что-то витало в воздухе и мешало им быть, как обычно, шумной и беззаботной компанией. И это при том, что все шло заведенным порядком. Сначала говорили о литературе и, как водится, поспорили, вспомнив о поэме Подолинского «Нищий», из-за которой у Дельвига с автором весной вышла ссора. Барон Розен осторожно, дабы не обидеть хозяина дома, Подолинского защищал, а поэт и издатель Петр Александрович Плетнев и Василий Николаевич Щастный, переводчик Мицкевича, держались противоположного суждения. Силы были неравны, и Розен, подкрепляя свое мнение авторитетом Пушкина, вспомнил, как исправил при публикации в альманахе «Царское Село» пушкинский стих и Пушкин только благодарен ему остался.

— Неумолимая, ты не хотела жить!^{74} — продекламировал в ответ на это Олёсенька Илличевский, еще один бывший лицеист, весьма похоже копируя голос и выговор Розена.

Бывшую гордостью Розена историю с обращенным к Дельвигу стихотворением «Загадка» все знали наизусть. В третьей строке Пушкин допустил ритмическую неправильность, а Розен заметил это, самочинно переставил два слова и прибавил союз, после чего Пушкин на эту строку, по словам Розена, «налюбоваться не мог». Сам Пушкин тоже усердно придерживался этой версии, неизменно поминал при Розене «Загадку» и повторял, делая важное лицо: «Этот стих мне барон поправил!»

Розен в ответ на реплику Эристова смешался, спор затих сам собой. Жена Дельвига, Софья, села за фортепьяно, тут же рядом с ней оказался Яковлев. Сначала пели макаронические куплеты, сочиненные Эристовым, но приписываемые Пушкину (что последнего смешило чрезвычайно), потом перешли на романсы. Бронзовый сфинкс, которому сопутствовала «Загадка», бесстрастно внимал пению с камина. Яковлев выводил:

Не говори: любовь пройдет. О том забыть твой друг желает: В ее он вечность уповает, Ей в жертву счастье отдает. Зачем гасить души моей Едва блеснувшие желанья? Хоть миг позволь мне без роптанья Предаться нежности твоей. За что страдать? Что мне в любви Досталось от небес жестоких Без горьких слез, без ран глубоких, Без утомительной тески? Любви дни краткие даны, Но мне не зреть ее остылой; Я с ней умру, как звук унылый Внезапно порванной струны.

Нет, определенно что-то такое носилось в воздухе! Эти грустные стихи Дельвига, положенные Яковлевым на музыку, служили обычно, как говаривал сам их автор, лишь одной из начинок в пироге веселья — чтобы чересчур сладко не было, однако сегодня, когда последний аккорд затих, все продолжали молчать. И ладно бы еще так вел себя один флегматичный хозяин дома, давно, с детских лет, приобретший репутацию сонливого рохли, но и в остальных не наблюдалось привычного оживления. Разве что Софья была в духе и, по обыкновению, несколько возбуждена.

— Уж вечерняя заря... — сказала Софья. — А на реке сейчас невод забрасывают. Мы часто смотреть ходим. А потом роговую музыку Нарышкина слушаем. Его оркестр на реке прямо против дома нашего играет...

— Отчего же нам не развеяться? - заметил Левушка. — Но вопрос: на чьих рогах играют нарышкинские музыканты?

Пожалуй, впервые за вечер все рассмеялись разом: мощные рога, которыми обер-егермейстера двора Дмитрия Львовича Нарышкина украсили супруга его Мария Антоновна, урожденная княжна Святопулк-Четвертинская, и царь Александр I, были на зависть матерому лосю.

Дельвиг скользнул по гостям рассеянным взглядом: ему показалось вдруг, что Софья смеется громче других. Лишь совсем недавно он уверился в измене жены. Следовало дать попять ей, что ему известно все, а он вместо этого продолжал принимать в доме и сводницу Анну Керн, и соблазнителя, разрушителя семейного счастья Алексея Вульфа. Когда год назад Софья забеременела — от него, в этом сомнения, к счастью, не было, — он вообразил почему-то, что затмение теперь у нее пройдет и дальше все станет по-старому. Как бы желая переложить тяжесть семейной драмы на бумагу, он замыслил повесть и даже набросал кое-какие куски, в которых весьма узнаваемо отобразил всю историю, только конец приделал счастливый. Ан нет: минуло три месяца после рождения дочери Елизаветы, а Софья, хоть и кормящая мать, похоже, снова готова взяться за старое.

То ли мнилось ему, то ли на самом деле имелись основания, но ревновал Дельвиг ко всем, кто бывал постоянно в доме, — и к Яковлеву, и к Эристову, и к Олёсеньке Илличевскому, и к Щастному, и к Розену, и к Левушке Пушкину, и даже к ближайшему другу своему, другому Пушкину — Александру. Но при том искусно маскировался — никому в голову прийти не могло, какие страсти таятся за личиной ленивца-созерцателя, как будто стремящегося соответствовать написанной в лицейские годы шутливой автоэпитафии:

Прохожий, здесь лежит философ-человек. Он проспал целый век.

— Что ж, развеяться так развеяться, — сказал он, — коли уж приключилось такое везение, как соседство с Нарышкиным. Роговая музыка в наших местах и впрямь неплоха.

Гости поспешно поднялись, словно давно ждали повода выйти на воздух. Из своей комнаты выбежал младший брат Дельвига одиннадцатилетний Иван, оседлал кузена Александра, прапорщика лейб-гвардии Павловского полка, и они кентавром вывалились на улицу. Впрочем, улицы никакой не было — был берег Невы со стоящими по пояс в воде рыбаками, а чуть далее на барке, крепко прихваченной якорями, уж занимал места знаменитый оркестр Нарышкина.

— Индияди, Индияди, Индия! — донесся с берега крик Ивана.

«Забавно, — подумал Дельвиг. — Сколько лет прошло, а слово живет». Как-то — в первый год после женитьбы — пришел в гости Пушкин, и Ванька вскарабкался на стул, положил ручонки ему на плечи и продекламировал:

Индияди, Индияди, Индия! Индияди, Индияди, Индия!

— Братец твой романтик будет, — сказал на это Пушкин...

Оркестр тем временем занял места, раздался протяжный звук охотничьего рога, и вслед ему вступили английские рожки. День умирал. Припозднившееся петербургское солнце уходило на покой: желтовато-красная дорожка тянулась по воде, пересекала Крестовский перевоз с неспешным паромом и — то ли исчезала под водой, то ли растворялась в воздухе. Вот она, Аркадия, — счастливая страна неги и гармонии. Этой бы картиной вдохновляться на новую идиллию в феокритовом духе, но на ум шло другое, поведанное бумаге несколько дней назад и тщательно спрятанное: