Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 34)
Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис.
Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова. Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге пред его отъездом в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить; он мне сказал: «Vous ne connaissez pas ces gensla: vous verrez qu'il faudfa jouer des couteaux»{55}... Пророческие слова Грибоедова сбылись. Он погиб под кинжалами персиян, жертвой невежества и вероломства. Обезображенный труп его, бывший три для игралищем тегеранской черни, узнан был только по руке, некогда простреленной пистолетной пулею.
Ум и дела твои бессмертны в памяти русской;
но для чего пережила тебя любовь моя?
ВАНТРИЛОК
1829 г. Александр Пушкин
Вильгельм Кюхельбекер.
Участь русских поэтов
Александр Блок, 1921
Пушкин нервничал, то и дело подходил к окну. Апрель 1829 года выдался в Москве прохладным, но чувствовал он себя так, будто находился в августовском Кишиневе, и по старой привычке уже несколько раз выбегал к рукомойнику и лил воду себе на голову. Это не помогало, возбуждение не спадало, и жар не проходил. Наконец он скинул с себя всю одежду, набросил на голое тело халат и застыл со скрещенными на груди руками. Таким и застал его граф Федор Толстой, по прозвищу Американец.
— Входи, Федор Иванович, входи. У нас в Африке все так ходят, — сказал он опешившему Толстому и распахнул халат. — Ну, чистая Венера Медицейская — правда, в обезьяньем обличье. Как тебе, Федор Иванович?
Это неуместное, «с тухлинкой» по определению Нащокина, озорство было от смущения. Ему хотелось броситься к Толстому с вопросом «Ну, что, что Гончаровы?! Дали ли согласие?!», но, боясь, что граф Федор ответит на его горячность чем-нибудь циническим, Пушкин повел себя так, будто известие, с которым Толстой прибыл от Гончаровых, дело не самое важное и может подождать. Да и то: тридцать лет — возраст, в котором не пристало терять головы из за шестнадцатилетней девочки, едва начавшей выезжать и свет.
— Ну, Венера не Венера, а с Корочаровым поспорить можешь.
Корочаров был внебрачным сыном Валерьяна Зубова, брата екатерининского фаворита. В бытность свою юнкером Уланского полка он отличился тем, что однажды во время морского купания, увидев гуляющего по берегу шефа полка великого князя Константина Павловича, выбежал из воды в чем мать родила, вытянулся в струнку и гаркнул: «Здравия желаю, Ваше высочество!» Опешивший великий князь только и вымолвил: «Храбрый будет офицер».
— Чем порадуешь меня, Федор Иванович? — спросил Пушкин, но тут же, словно не желая переводить разговор на серьезный лад, продемонстрировал смешную копию Константина Павловича — прижав для верности карикатуры нос указательным пальцем и тем превратив его в пуговку.
— Старая карга не сказала ни «да», ни «нет». Ты напугал ее своими противуправительственными речами. Почтенная Наталия Ивановна опасается, что тебя сошлют в Сибирь и дочь отправится за тобой на манер Волконской, — сказал Толстой и усмехнулся: — У моей макаки бедра были твоих покруче.
Пушкин смешался. С обезьяной он себя сравнил, потому что вдруг вспомнил свое лицейское прозвище, но Толстой отнес его слова на счет совсем другой обезьяны. Ходили смутные слухи, будто, отправившись в кругосветное плавание с Крузенштерном, Толстой от скуки завел себе в каюте обезьяну и жил с ней, как с женщиной, а потом, когда его за нечистую игру в карты ссадили на Алеутских островах, пустил сожительницу на жаркое. Граф Федор относился к этим слухам как к сущей безделице, но повторять их ему в лицо было чрезмерным нахальством. Среди трех с лишим десятков дуэлей Толстого многие случились куда по менее значимым поводам. Но сегодня граф Федор, похоже, был настроен благодушно.
— Недаром она желала получить уверения в моей благонадежности от правительства, — пробормотал Пушкин и подумал совсем о другом: «Пожалел, Федор Иванович, женишка, пожалел. А в другое время без внимания не оставил бы...» Три года назад, кабы не друзья-миротворцы Соболевский с Нащокиным, быть бы их с Толстым поединку. Но Бог не захотел...
- Что проще — обратись к Бенкендорфу. Нет уверений, которых он тебе не сможет дать, рассмеялся Толстой. — И кроме того, будущая тещинька Наталия Ивановна желает досконально знать твои денежные дела. Согласись, душа моя, это право ее и святая обязанность. Когда повеса, вроде тебя, просит отдать ему такое сокровище, как Натали, следует все предусмотреть. Представь натурально: наступит тебе какой-нибудь поручик в театре на ногу и грубость в ответ на твое замечание скажет; ты и рад бы, может, избежать дуэли, потому что противно, право, голову под пулю какою-то дурака подставлять, —да увы! Желания наши и возможности тут расходятся. Всегда найдется болтун, который раззвонит повсюду, будто ты струсил. Зная это наперед, ты поручика, конечно, вызовешь, а там или ты его, или он тебя... Лотерея-с!.. А помирать, когда дома ждет молодая жена, да красавица к тому ж... А там еще детки пойдут...
— Что ты такое говоришь, Федор Иванович? — наконец опомнился Пушкин. — Хоронить меня вздумал!
— Переход в женатое качество тоже своего рода похороны, — заметил Толстой.
— Но ты то женат, детей производишь - и ничего! Выходишь к барьеру без боязни, как встарь!..
— Я другое дело, - сказал Толстой и посуровел: Пушкин опять сказал бестактность. Жена Толстого рожала часто, по младенцы недолго задерживались на белом свете. Когда умирал очередной ребенок, граф доставал секретный синодик, куда записывал убитых своей рукой на дуэлях, вычеркивал имя и ставил сбоку вычеркнутого слово «квит». — Никто не знает, что ждет его завтра... или послезавтра, — добавил он.
— Ну, насчет себя я знаю. Вещи собраны, подорожная в кармане, осталось проверить и уложить пистолеты. Кстати, посмотри каковы! — Пушкин сгреб на край комода книги, и под ними обнаружился ящик дорогого красного дерева. — Немецкой работы, только что из Берлина!
Толстой осмотрел пистолеты — и вправду были хороши.
— Но мои получше будут, при случае не премину показать. Настоящий Лепаж! — сказал он и поменял тему: — Так, значит, с этими пистолетами ты решил подсобить Паскевичу?
— Просился в Европу — не пустили, в Китай просился вместе с дипломатической миссией — ответили, что все вакансии заняты. Так хоть на Кавказ... Как вернусь, повторим атаку на Гончаровых. Ты, надеюсь, не откажешь в протекции?
— Там видно будет, душа моя.
— Мне не нравится твое настроение. Ты говоришь так, будто что-то знаешь, но сказать мне не хочешь. Tous les mauvais augures{56}.
— Mauvais augures имеются, и я вправду не знаю, как сказать тебе о них. Дай слово, что все останется между нами и ты ничего не предпримешь!..
Пушкин захлопнул ящик с пистолетами.
— По моему, я никогда не давал тебе повода усомниться... Слушаю тебя!
— Вчера ввечеру мой Прохор докладывает, что пришел ватнрилок{57}-предсказатель с твоими рекомендациями и очень просится принять, мол, хочет сообщить что-то важное.
— С моими? — изумился Пушкин.
— С твоими, с твоими... Представь себе; при нем была записка, начертанная твоей рукой. «Прими подателя сей записки и выслушай внимательно» — что-то вроде итого.
— Я не писал никакой записки!
— Теперь и сам знаю, но рука была твоя — хоть убей! Однако не перебивай, слушай дальше! На первый взгляд в нем не было ничего особенного, забавно разве только, что по-русски ни бельмеса не понимает, а как начинает из нутра вещать, так кажется, будто родился он где-нибудь в Торжке и никуда оттуда не выезжал.
— Что же он тебе предсказал?
— Сначала чепуху всякую. Сказал, что с англичанами и французами будет война, с турками, японцами, немцами — всех не упомнишь. Да это я и без него мог сказать, разве что про японцев он загнул, — видел я тех японцев, на чухну нашу похожи, только желтые. Сеанс уж к концу подходил, когда он говорит мне: «Ваше сиятельство завтра собирается выступить от имени Пушкина сватом? Умоляю вас, не делайте этого...» Потому что, дескать, эта женитьба грозит тебе гибелью...
— Откуда он узнал, что ты собираешься к Гончаровым?
— Ни одной живой душе не говорил. Может быть, ты?
— И я молчал...
— В том-то и закавыка! Потому и взял я его в оборот. Вот тут он и объявил, что истинная цель его визита — предупредить твое несчастье, оттого он пошел на подлог и записку искусно подделал. Между прочим, вчера ту записку я положил себе в карман, а карман на пуговку застегнул. Заглядываю сегодня, а там труха и никакой записки. Так-то, брат! Что-то здесь нечисто...
— Quelle drole d'historiare{58}! И ты вантрилока этого так просто отпустил?! Надо было привезти сюда. Я бы сам расспросил его. Найди, найди мне его, я даже отъезд готов отложить!..
— А чего искать! — Толстой прищурился. — Я Прохору приказал в баньке его запереть, и так, чтобы ни один таракан запечный не знал, — мало ли кем он подослан. Уже сутки, почитай, сидит.