Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 25)

— Я бы сказал, что ты «Фауста» начитался, если б не знал, что Гете в те годы только подступал к своему творению.

— Русская жизнь такие сюжеты дает, что никакому «Фаусту» не угнаться.

— И все равно, Иван Андреевич! Эк, хватил: душу черту отдать ради мщения ненавистнику!

— Так не всю же, а только часть. Полагаю, сторговались бы, окажись ты чертом. И потом, рассуди здраво, какая корысть черту в моей душе? А если бы таковая нашлась, то разве была бы у черта надежда, что я его не надую? — дал знать о себе ироник, гнездившийся в Крылове.

— Выходит, немало я разочаровал тебя, что не оказался чертом, — сказал Маликульмульк. — Но ты молодцом держался, вида не подал.

— Да и ты не дал промаха. — Крылов посмотрел задумчиво на уменьшившуюся горку пирожков и взял еще один. — Не успел явиться, как сразу отвлек меня от черных мыслей. Твои рассказы о путешествиях подвластных тебе духов были упоительны. Многие из них я сразу запоминал наизусть...

— И не преминул воспользоваться своей хорошей памятью. Дело прошлое, но скажи: зачем тебе понадобилось издавать наши с тобой разговоры, вовсе не предназначенные для чужих ушей, да еще в форме моей переписки? Если не ошибаюсь, твое сочинение называлось «Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами»? Хоть бы имя мое настоящее скрыл — ох, и разозлился же я тогда!

— Но разве я что-нибудь из твоих слов переврал?

— Твое счастье, что ничего. Иначе пришлось бы тебе очень плохо. Я миролюбивый волшебник, но все имеет допустимые пределы.

— Раз, два, три, четыре... шесть... восемь, — сосчитал Крылов оставшиеся пирожки. — Переметнусь-ка я на время к гусиной печени... — Он нагрузил тарелку доверху печенью и прибавил сбоку пару ложек запеканки. — Видишь ли, любезный Маликульмульк, я ведь и во второе твое появление посчитал тебя чертом. Ты в столь ярких красках живописал ад, что я поневоле счел тебя очевидцем. Мне до сих трудно поверить, что все это было игрой веселого ума, поставившего целью не то запутать меня, не то развлечь, не то направить мои мысли по новому пути.

— Все предопределено свыше, и ты сказал «Нави Волырк» совсем неслучайно. Предопределена была, я полагаю, и моя роль: коль скоро ты вызвал меня, я оказался за тебя в ответе.

— Ты неплохо справился с ролью дядьки и воспитателя. Порой твои советы были бесценны. Если угодно, я напомню кое-какие из твоих тогдашних мыслей. Вот, к примеру: «Разум человеческий достоин более жалости нежели удивления». Теперь, пожив на свете, я понимаю, сколь эта мысль глубока. А как точен был твой комментарий к словам Ксеркса^{39}, который говорил о своем крайнем смущении перед краткостью человеческой жизни! Ты сказал на это...

— Я помню, что и как я сказал... — Маликульмульк закатил глаза и процитировал сам себя: — «К чему служат все труды, приемлемые сими несчастными? Вместо того чтобы наслаждаться немногими минутами своей жизни, над коими они суть совершенные властители, они изнуряют себя великими трудами, потеют и мучаются для приобретения благополучия, которого никогда они не увидят и кое совсем не для них предоставлено. Они тогда перестают существовать на сем свете, когда думают начинать только наслаждаться исполнением своих предприятий...» Жизнь, Иван Андреевич, не такая штука, чтобы ее откладывать на завтра. Вот что я хотел донести до тебя своими беседами, но успеха в тот раз не достиг. Ты был чрезмерно горячен и честолюбив, гордыня мешала тебе понять мои слова...

— Что было, то было, — вздохнул Крылов. — Печенка хороша, но все же, кажется, имбиря нужно чуток поменьше класть. Съем ка я еще пирожок, чтобы вкус имбирный перебить... Ты прав, Маликульмульк, до конца твои мысли я воспринял не сразу.

— Потому и пришлось тебе вызывать меня снова.

— Что делать — я не проникся твоими советами и поплатился за это. Ты исчез, отправился по своим кругосветным делам, а я продолжал в том же духе и успел многих, очень многих задеть и обратить в своих врагов. Дело дошло до того, что матушка-императрица Екатерина Алексеевна лично посоветовала мне отъехать в дальние края, хорошо хоть в Сибирь не упекла. Пришлось последовать совету и покинуть Петербург, а литературу на время пустить побоку. Представь себе, Маликульмульк, я так обнищал, что вынужден был добывать пропитание карточной игрой, и, замечу, у меня это неплохо получалось. Главное придать должную гибкость большому пальцу левой руки! Был момент, я сделался обладателем капитала в его десять тысяч рублей ассигнациями. Кто-то донес, меня немедля притянули за шулерство и, поскольку все происходило в Москве, потащили к московскому генерал-губернатору. К счастью, предупрежденный накануне, я успел в один вечер проиграть почти все и это помогло мне отбиться от обвинений — какой же шулер позволит себя разделать в пух и прах? С тех пор я стал осторожнее и так, выигрывая лишь помалу, дожил до известия о смерти императрицы. Грешен, Маликульмульк, ох как грешен! Знал, что новый государь Павел I склонен переменить многое, утверждаемое матерью, и увидел в грядущих перетрясках шанс для себя. Через князя Сергея Федоровича Голицына я нашел способ поднести царю трагедию «Клеопатра», написанную в прежние времена и лежавшую под спудом. Сюжет о древнеегипетской царице, погрязшей в разврате, прямо указывал на Екатерину. Увы, увы — я просчитался. Милостей от Его величества не просыпалось, но хорошо хоть глупая моя голова на плечах сохранилась... — Крылов потрогал свой широкий лоб, будто проверяя, точно ли голова на месте.

— Между прочим, — сказал Маликульмульк, — ты шел по стопам Дидро, который говорил, что у Екатерины чары Клеопатры. Правда, к этим чарам он еще приплетал душу Брута.

— Дидро-ведро, — неожиданно срифмовал Крылов. — Я о разврате близ трона писал, а хитрый француз мелким бисером рассыпался. Вот в чем разница. У Дидро императрица библиотеку купила и ему же подарила, да библиотекарем назначила при той библиотеке, заплатив жалованье за пятьдесят лет вперед. Было ему отчего ее восхвалять... - Крылов вздохнул. — Что-то я разговорился. Лучше помолчу малость и съем чего-нибудь.

— Нави Волырк! — громко произнес Маликульмульк и, вызвав недовольство голубей, перевернулся на другой бок теперь он оказался справа от Крылова. — Надежды твои на Павла не оправдались, ты ощутил себя в тупике и потому в третий раз произнес заклинание. Помнишь слова, с которыми я явился на твой зов?

— Помню, как сейчас. Ты сказал: «Смири гордыню, человек. Дабы получить успех в изучении мудрости, надлежит лучше быть зрителем, а не действующим лицом в тех комедиях, которые играются на земле». — Крылов подобрал на тарелке остатки печенки и отправил в рот.

— И на этот раз, мне кажется, ты прислушался к совету.

— Вместе с семейством князя Сергея Федоровича Голицына, в качестве его секретаря, я уехал в деревню. Приятным мое положение назвать было нельзя. Князь мне благоволил, но прочие считали нахлебником. В своем уничижении, следуя твоему совету, я не только не пытался возражать высокородным хозяевам, но даже побуждал их трунить над собою. Я вступил на путь юродства и обнаружил в положении шута особую прелесть.

— Не ты первый. Мир населен глупцами. Более того, разум всех знаменитых философов обязательно сопряжен с глупостью. А глупость шута, в пику их умствованиям, всегда есть оборотная сторона мудрости.

— Что до глупости, то она мне удавалась лучше всего, — сказал Крылов и отодвинул от себя тарелки, но тут же, упираясь большим животом в столешницу, потянулся за пирожком. — Раз, два, три, — сосчитал он оставшиеся на блюде. — Бог Троицу любит. Представь себе картину, Маликульмульк, я развлекал княжеское семейство игрой на скрипочке, такой маленькой-маленькой скрипочке величиной в ладошку, а они всерьез внимали моим звукам. А знаешь, как я у великой княгини Елены Павловны грацию Талию представлял? Вот умора!..

— Ты, с твоей комплекцией, Талию?

— Одетый в трико, с веночком роз на голове...

— Ну, хорош!

— Царская семья была в восторге.

— Нетрудно в это поверить. Это, как я разумею, было уже после четвертой — последней нашей встречи. Но я, дорогой Иван Андреевич, так и не взял в толк, зачем ты вызывал меня в четвертый раз. Ты точно следовал моим рекомендациям, и вроде все у тебя шло хорошо...

— Ну да, я опять перебрался в Петербург, возобновил старые знакомства и свел новые. Даже славу обрел нежданно негаданно — мою комедию «Модная лавка» благосклонные критики поставили рядом с «Недорослем». А где слава, там и покровители. Алексей Николаевич Оленин, добрый человек и ценитель прекрасного, устроил меня на службу в Монетный департамент, которым руководил, а дом Олениных стал мне чуть ли не родным. Там я сдружился с Гнедичем, Батюшковым, Шаховским и на недолгое время с несчастным Озеровым, которого довело до безумия и угробило непомерное самолюбие. О, Маликульмульк, в Озерове, как в зеркале, я увидел себя таковым, каким мог бы стать под ударами судьбы. Я отбросил все сомнения и уверенно пошел по пути шутовства. Если ты не против, расскажу о себе один анекдотец. Как-то собрался я на придворный маскарад и спросил у Олениных, как мне лучше сделаться неузнаваемым. «Вы, Иван Андреевич, вымойтесь и причешитесь, и вас никто не узнает», — отвечали они мне. Благодарность моя за этот мудрый совет была глубока, но следовать ему я не стал... — Крылов усмехнулся. — Я призвал тебя в четвертый раз, чтобы ты взглянул со стороны и сказал, прав ли я в своем поведении. Странно, что ты этого не понял, и раз не понял — странно, что не задал мне вопроса. Помнится, явившись, ты был молчалив и говорил уклончиво.