Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 27)
Тою же дорогой, но только тремя часами раньше Булгарин направился на Каменный остров, где содержал небольшую дачу. В начале июня, кроме него и жены Леночки, на даче появился еще один постоялец — Грибоедов, ближайший и теперь единственный друг. Булгарин произнес про себя это слово «теперь» и вздрогнул от того, что другого своего друга, Кондратия Рылеева, еще живого записал в покойники. Вот ведь как странно развела судьба: еще полгода назад Рылеев и Грибоедов были ему равнозначно близки, а сегодня один доживает последние часы, а другой, пробывший после декабрьского возмущения под арестом без малого пять месяцев, вчистую оправдан, обласкан государем и награжден, дабы скорее сгладилось в памяти неправедное заточение, чином надворного советника.
Самое замечательное, что без пяти минут висельник Рылеев выключался Булгариным из числа друзей без расчета, это происходило само собой. Таково было особое устройство души Фаддея Венедиктовича. Рылеев переставал существовать, становился эфемерным прежде смерти и, значит, выпадал из сложной паутины человеческих взаимоотношений, которая сплеталась вокруг Булгарина без его видимого участия, однако же, если копнуть глубже, под его неусыпным надзором. Порой он сам удивлялся, каким образом сочетает в себе приязнь и безразличие к одному и тому же человеку, как, в зависимости от ситуации, верх берет то или иное чувство. Он любил Кондратия, видит Бог, любил — и потому вечером рокового дня 14 декабря оказался в его квартире и взял на хранение опасные бумаги, — но сейчас, когда тот одной ногой ступил в небытие, почти не жалел о нем. Что есть — то есть, чему суждено свершиться — да свершится! Рылеев умрет, а ему еще жить и жить.
А с Грибоедовым другое. Булгарин предчувствовал оправдание Грибоедова и немало хлопотал о его участи, пока тот находился в заключении на гауптвахте Главного штаба и рассылал оттуда по знакомым эпиграммки вроде:
Не было сейчас у Булгарина никого ближе Грибоедова. И у Грибоедова не было никого ближе, чем он. Ради сохранения этой своей роли при Грибоедове Булгарин многим мог пожертвовать, ибо чуял звериным, никогда не подводящим чутьем, что дружит с гением. Что греха таить: всегда знал за собой тягу к людям, которые находятся при власти — государственной иль над умами. А что не все пока признают дар Грибоедова, так это не беда — придет срок, признают.
Экипаж переехал через Троицкий мост на правый берег Невы и, оставив слева Петропавловскую крепость, двинулся в глубь Каменного острова. Пока преодолевали мост, Булгарин не отрывал взгляда от крепости, будто хотел увидеть на ее стенах или шпиле собора знак предстоящей казни. Солнце отражалось от золоченого ангела и рассыпалось блестками; он так долго смотрел, не мигая, в одну точку, что заболели глаза. Потом уткнулся в спину кучера и больше ни разу не взглянул по сторонам.
Через сорок минут неспешной езды он был возле дачи. К самым воротам, однако, подъезжать не стал, расплатился с возницей и дальше пошел пешком. Дойдя до забора, ловко перекинул в сад свое рано начавшее грузнеть тело, подобрался, крадучись, к окну и заглянул в полумрак гостиной. Сначала он увидел спину жены в белом платье, подумал, что она сидит в кресле как-то неестественно высоко и только потом приметил ниже ее плеча профиль Грибоедова в неизменных очках. Леночка сидела у Грибоедова на коленях, и его рука со скрюченным после дуэльного ранения мизинцем, будто отбивая какой-то медленный ритм, похлопывала по ее бедру.
Булгарин усмехнулся. Уже месяц в этой картине для него не было ничего нового, она его даже чем-то забавляла. На третий день после появления Грибоедова на даче он забыл бумаги, вспомнил о них посередине Невы и вынужденно вернулся. Грибоедов встретил его в наскоро накинутом халате, а жена лежала в постели, хотя час назад уже была одета и собиралась выйти в сад. При виде мужа Леночка пожаловалась на мигрень и принялась не очень натурально стонать, а Грибоедов возник в дверях спальни и, отнюдь не смущенный, с неудовольствием в голосе спросил, чем они обязаны столь быстрому возвращению. Это следовало понять однозначно: либо ты сейчас уедешь и со всем смиришься, либо уеду я и более нашим отношениям не бывать. Такие ультиматумы были в характере Грибоедова. Некоторое время они смотрели друг на друга. Впрочем, и Булгарина трудно было смутить.
— Да вот, бумаги забыл, — сказал он с кривой улыбкой. — и времени зря много потерял. Буду наверстывать и вернусь сегодня поздно. За делами заеду к Гречу, там и поужинаю. Придется вам тут без меня...
Затем взял забытые бумаги и удалился. И вышло так, словно это он позволил им грешить и выписал на все про все индульгенцию. В конце концов баб на свете много, а Грибоедов один...
Он уезжал в город почти каждый день. Грибоедов же сидел на даче безвылазно — гулял или часами музицировал. Когда вечером Булгарин возвращался. Леночка взахлеб рассказывала ему, как они провели день; Грибоедов без охоты ей вторил. Главное, конечно, не называлось, но голоса их звучали виновато, и это доставляло Булгарину удовольствие — они были зависимы от него.
Жизнь втроем не тяготила Фаддея Венедиктовича, тем более что супружеские обязанности Леночка выполняла исправно и с удовольствием. Вряд ли хуже становится кушанье, если с блюда нагружают свои тарелки несколько едоков. К женщинам он давно привык относиться так же, как к еде и питию, ставил их наравне с ростбифами, пирогами и наливками. Ел-пил все подряд, порой нагружал желудок до изнеможения и точно так же не терялся, если представлялся случай задрать юбку кухарке или молочнице, а под настроение, бываю, посещал Софью Евстафьевну{40}.
Булгарин обошел дом, поднялся, нарочито громко топая, на крыльцо, за дверью ткнул в руки служанке цилиндр и перчатки и остановился перед зеркалом. Он любил изучать собственные черты, хотя справедливо не числил себя в красавцах. Нравилось ему, разглядывая свое полнеющее лицо, вдруг оттолкнуться от взгляда холодных пронзительных глаз. О, он умел так смотреть на людей — особенно на тех, кто оказывался на его пути! И всякий раз перед зеркалом представлял, каково им попасть под такой взгляд.
Из гостиной донеслись звуки музыки — значит, его услышали, привели себя в порядок, и можно входить.
Когда он вошел, раскрасневшаяся Леночка сидела в кресле, а Грибоедов флегматично перебирал клавиши фортепиано.
— Как ты вовремя, Фаддей! — с фальшивым воодушевлением закричала Леночка. — Александр Сергеевич сочинил новый романс, я его весь день разучивала и как раз собиралась спеть.
— Новый романс Александра Сергеевича, мне помнится, ты разучивала еще вчера, — сказал Булгарин, улыбаясь.
— Так то был другой романс. Александр Сергеевич печет их, как блины, — нашлась Леночка и разом сменила тему: — Нынче пополудни мы гуляли по берегу Карповки, и при нас рыбак вытащил громадного осетра, чуть ли не с лодку. Никогда не думала, что в этой канаве бывают такие рыбы...
Булгарин недоверчиво покачал головой.
— Он не верит! Александр Сергеевич, сделайте милость, подтвердите!
Грибоедов перестал играть. Краем глаза Булгарин видел, как он морщится. — разговор не доставлял ему удовольствия.
— Что в городе? — спросил Грибоедов, отодвигаясь от фортепиано.
— Нет, вы сначала про осетра! — капризно потребовала Леночка.
— Осетр был велик, — тускло подтвердил Грибоедов. — Давай, Фаддей, рассказывай, какие новости.
— Осужденным прочитан приговор. Выслушали, говорят, весьма спокойно. Получено высочайшее указание исполнить казнь к четырем утра. Верные сведения, от члена Разрядной комиссии{41} графа Кутайсова...
— Лично тебе, что ли, докладывал? — насмешливо спросил Грибоедов.
— Лично не лично, а от Кутайсова... Город возбужден, все ждут. Хотя о казни не объявлено, публике препятствовать не будут, и я собираюсь. Ибо долг журналиста... — Булгарин пошевелил пальцами. — Не составишь ли компанию?
— Этот спектакль не по мне. — Грибоедов встал, прошелся до степы и обратно. — Собирается горстка людей, болтает, болтает, болтает и, наконец, намечает в пять минут все переустроить. Bavardage atrose!{42} Результат известен заранее. А ведь среди них были не самые глупые люди. И выступление их пустое, и гибель бессмысленная...
— Ты прав, Александр. Служить надобно, работать, только тогда будет отечеству истинная польза. Я Рылееву это сколько раз говорил, а он в ответ только посмеивался. Если б знать тогда, что он умышлял...
— А знал бы — донес?
— И ты туда же! — возмутился Булгарин, благодаря Бога, что Грибоедову неизвестны его связи с нарождающимся Третьим отделением. — Мне тут рассказывали, будто Дельвиг поносит меня за то, что я описал следствию Кюхельбекера. Утверждает, что мой словесный портрет оказался достаточен, чтобы Кюхельбекера узнать и арестовать. Что же было делать, когда меня спросили, — врать, что Кюхельбекер мал ростом, толст, как бочка, и ходит в юбке?
— Ну так вызови Дельвига на дуэль и убей его.
— Конечно, он штафирка, нет слов. И если что, шансов у него против меня будет немного. Ну а вдруг все-таки не я его, а он меня? Ты не знаешь, но, пока ты путешествовал по Кавказу, я имел однажды счастье получить вызов от сего воинственного барона.