Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 24)
Болезнь, однако, внесла изменения в рацион Крылова: врачи запретили перегружать желудок и с самой зимы, как приключилось несчастье, он, по собственным словам, «голодал». Голод выражался в ограничениях по части мучного и жирного; приходилось все больше налегать на овощи и молочное. Но много ли толку от овощей? К тому же при такой диете в животе постоянно бурлило и переливалось. Поэтому, как только здоровье пошло на поправку, Крылов велел кухарке раз в неделю готовить «нормальный» стол и брал реванш за переносимые в остальные шесть дней страдания. Аккурат сегодня был день с «нормальным» столом: в утвержденное им с вечера меню вошли борщ с уткой, пшенная запеканка с луком и свиным салом, гусиная печенка в имбирном соусе и пряженые пирожки с мясом, капустой и рублеными яйцами, а на сладкое кисель и засахаренные сливы. В предвкушении обеда Крылов невольно ускорил шаг, отчего нога стала приволакиваться еще заметнее.
В прихожей он с удовольствием принюхался к запаху пирожков, скинул с плеч верхнее платье, не особо заботясь, попадет оно на руки слуге или окажется на полу, и направился в комнаты. На пороге гостиной остановился, хлопнул в ладоши и закричал весело:
— Кыш, кыш!
Прямо из-под его ног, с ковра английской работы, за который когда-то были плачены бешеные деньги, вспорхнули испуганно несколько голубей и забились под потолком. Окна квартиры выходили на Гостиный двор, чьи чердаки и крыши служили голубиным жилищем, и Крылов, выходя из дому, намеренно оставлял открытой форточку и рассыпал по полу овес. То-то же приходили в изумление гости, когда оказывались среди трепещущих крыльев. Но голубями поводы к изумлению не заканчивались. Как-то Крылову пришло в голову украсить квартиру деревьями, и сейчас на ковре, у окон, вокруг стола, между креслами и диваном, вплотную к великолепной гамбсовской горке красного дерева, уставленной дорогим фарфором, и даже подле его собственного портрета в тяжелой золоченой раме громоздились кадки — с деревьями лимонными, лавровыми, миртовыми, померанцевыми и прочими, названий которых Крылов не знал. Половина деревьев без должного полива и ухода засохла и годилась единственно для того, чтобы на них дремали прижившиеся в комнате птицы. Одинокий лимон, сиротливо желтевший среди стволов и чахлых листьев, лишь подчеркивал картину общего запустения.
Полетав немного, голуби вернулись на ковер и устроили склоку, а Крылов бочком, не желая мешать им, пробрался между кадками к столу и крикнул, чтобы подавали обед.
— Неси все сразу, голубчик, — сказал он слуге, явившемуся со скатертью и столовым прибором. — Поставь передо мной и отдыхай иди. Я сам управлюсь.
После этого замер и, пока слуга, сделав несколько зяходов, не удалился окончательно, ни разу не шевельнулся. Потом подождал еще немного, чтобы успокоились возмущенные хождением слуги голуби, и тем временем внимательно, словно полководец поле предстоящей битвы, оглядел стол, заправил за ворот салфетку, смахнул с суповой тарелки птичий пух и потянулся к половнику.
— Приятного аппетита, Иван Андреевич! — произнесли у него над самым ухом с несомненным восточным акцентом.
Крылов замер на мгновение, но головы на голос не повернул; взял-таки половник, налил борща по самый край, придвинул блюдо с нарезанной на крупные куски уткой и только после этого ответил:
— Спасибо, Маликульмульк. — Он поднес ложку с борщом ко рту. — Вот уж не ждал... Отменный борщок, Маликульмульк, готовит моя кухарка. Присоединись ко мне, сделай милость, не побрезгуй.
Случился небольшой сквозняк, лишний раз всколыхнувший голубиные перышки, и перед Крыловым материализовался человек в дорогой чалме и расшитом серебряными звездами халате, который украшал пояс с двенадцатью знаками зодиака. Он вольготно развалился в воздухе, между верхушками двух померанцевых деревьев, так, словно под ним было мягкое кресло, пригладил седую бороду и весьма доброжелательно уставился на Крылова.
— Неужели ты забыл, Иван Андреевич, что я питаюсь исключительно нектаром и лунным сиянием? — сказал он со смехом, как будто раскачиваясь на невидимых подушках.
— Да уж... — Крылов покачал головой. — Ты не против, если я продолжу трапезу? Оголодал очень.
— Конечно, конечно... — Маликульмульк перестал раскачиваться и принял такую позу, как если бы лежал на диване, опираясь на локоть. — Как живешь-можешь, Иван Андреевич?
Крылов как раз занял рот здоровенным куском утятины и вместо ответа замахал руками; сей жест при желают можно было понимать, как угодно. Но Маликульмульк переспрашивать не стал и сказал:
— Сколько же мы знакомы с тобой, Иван Андреевич?
Это был не вопрос, а скорое размышление вслух, вводное предложение, которое лишь предваряет разговор и ответа не требует, но Крылов уже проглотил утятину и посчитал невежливым промолчать.
— Повстречались мы в одна тысяча семьсот восемьдесят первом году. Мне накануне тринадцать стукнуло, — сказал он и потянулся за пирожком. — Значит, знакомство наше длится уже больше сорока лет.
— Здорово ты тогда напугался! — рассыпался Маликульмульк дробным смехом.
— Еще бы! — Крылов отправил в рот пирожок и заел его борщом, уронив на салфетку янтарно-красные капли. — Сидит себе мальчик, пишет потехи ради перевернутые свои имя и фамилию, а потом читает это вслух...
— Нави Волырк, — вставил Маликульмульк с видимым удовольствием.
— Именно!.. — Крылов взял следующий пирожок, положил на него кусочек утиной грудки, украсил это сооружение соленым огурчиком и положил в рот. — М-м... хорошо. Ах, дорогой мой Маликульмульк, как хорошо. Жаль, что ты лишен возможности ощутить прелесть вкуса...
— Что поделаешь... — развел Маликульмульк руками. — А ты, Иван Андреевич, не меняешься! Аппетит твой по-прежнему замечателен, и это радует. Помнится, сорок лет назад ты был способен в один присест уничтожить... Но я не буду вслух называть это животное, столь противное религии, в лоне которой я получил воспитание.
— Назови его, любезный Маликульмульк, белым бараном, — посоветовал Крылов и потянулся за половником, чтобы налить вторую тарелку борща.
— Хорошо, пусть будет белый баран, — согласился Маликульмульк. — В те годы белый баран был на вашем домашнем столе редким гостем.
— Увы! Папенька умер, маменька осталась вовсе без средств, и мне, дворянину, пришлось идти в слуги... Ванюша, подай в гостиную чай... — передразнил Крылов давным-давно умершего Николая Петровича Львова, предводителя уездного дворянства в Торжке, в доме которого по бедности жил и прислуживал. — Но, скажу правды ради, хозяин мой был умнейший и добрейшей души человек. И когда я с испугу от твоего появления бежал в Петербург, он дал мне рекомендации...
— Нави Волырк! — хохотнул Маликульмульк.
— Вот как может повернуться судьба человека из-за какого-то на первый взгляд пустяка. Мальчик произносит задом наперед свои имя и фамилию, и в ответ на это в треске и пламени возникает некто, именующий себя арабским волшебником, и предлагает свою дружбу... — Крылов потянулся за пирожком.
— По молодости я любил эффекты, — скромно заметил Маликульмульк. — Однако я должен сделать тебе комплимент. Ты ненароком произнес слова заклинания и перепугался, что вполне объяснимо, но при этом все-таки запомнил, как вызвать меня в случае надобности. И главное, решился сделать это, когда жизнь приперла тебя к стенке.
— Ничего она тогда меня не приперла... — Крылов увеличил темп работы ложкой, в мгновение ока доел борщ, отодвинул пустую тарелку, взял другую и наполнил пшенной запеканкой. — Повторно вызвал я тебя исключительно из любопытства и по смелости характера.
— Согласен, согласен! — поспешно сказал Маликульмульк.
— Но не буду отрицать и того, что жилось мне непросто, — в ответ на покладистость Маликульмулька смягчился Крылов. Многое в моем поведении определяло болезненное самолюбие. Посуди сам: говорят в «Проказниках» я жестоко оскорбил драматурга Якова Борисовича Княжнина, выведя его в образе Рифмокрада... — Крылов взял еще пирожок. — Верно, оскорбил. Так ведь и заслужил он того. Учительство из него так и лезло. А что есть учительство, идущее от нечистоплотного сочинителя, ворующего целые сцены у Вольтера, Расина, Мольера и прочих? Такое учительство есть ложь. Граф Дмитрий Иванович Хвостов был дурной стихотворец, но про Княжнина сказал точно, без обиняков:
— Да к тому же, помнится, не только с Княжниным у тебя были дрязги, его жена тебя тоже сильно обидела, — добавил Маликульмульк.
— Было дело. Я переводил оперы с французского и итальянского. Скажу тебе честно, — Крылов взял утиный бок и принялся его глодать, — французский я знал с грехом пополам, а итальянского по сей день не знаю, но театральная дирекция приходила от моих переводов в восторг. Так вот, спрашивает меня Екатерина Александровна Княжнина, что я получаю за свои переводы. «Мне дали за них свободный вход в партер театра на рублевые места», — отвечаю. «И сколько же раз вы пользовались свободным входом?» — интересуется она. «Да раз пять», — говорю, не чуя подвоха. Тут она как рассмеется: «Хорош писатель за пять рублей!» Обидно, право. — Крылов бросил кости на блюдо и, не замечая, что салфетка выпала из-за ворота и лежит на коленях, провел жирной пятерней по белой манишке. — Расплатился со мной Княжнин за Рифмокрада изрядно: сделал все, чтобы отличить меня от театра. А театр значил для меня многое. Потому и вспомнил я заклинание, что надеялся с твоей помощью Княжину отомстить. Так мне обидно было, что все равно с чьей помощью, — я ведь чертом тебя посчитал, не поверил, что ты волшебник, да арабский к тому ж...