Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 20)
— Сгиньте все... — прошептал Озеров.
— И я? — столь же тихо, в тон ему, спросила Катерина.
— И вы... — едва выдохнул он.
— Нет, я никуда не пойду, мне идти некуда, я могу быть только с тобой, я твоя. Свет, забывший нас, взаимно мы забудем и утешением один другому будем... Едем отсюда скорее! Скорее, скорее, скорее! Скорее вон из Петербурга! Навсегда!
— Едем... — как эхо ответил Озеров.
И сразу люди-марионетки — и друзья, и враги — растаяли в воздухе, а в следующий миг Озеров и Семенова уже неслись по иссеченным дождем улицам. Только одну остановку сделал Озеров — чтобы расплатиться с кукольником Кьянтини. Он постучал, и появившийся на пороге мастер рассыпался в извинениях за невыполненный заказ.
— Слабое мое оправдание тому, — говорил кукольник с легким итальянским акцентом, — срочные требования князя Гагарина, желающего порадовать невероятным маскарадом свою пассию, с которой вы, конечно, знакомы. А ведь вы понимаете, что бедный мастер не может отказать могущественному князю даже в ущерб своей репутации у иных заказчиков. И кроме того... — Тут Къянтини увидел в коляске Катерину, изумленно округлил глаза и с некоторой заминкой отвесил поклон: — Здравствуете, Екатерина Семеновна!..
Катерина кивнула в ответ.
— Заказ выполнен, Иван Иванович! Вы просто забыли об этом! — сказал Озеров, ткнул мастеру в руки кошель и запрыгнул в коляску. — Прощайте, Иван Иванович! Прощайте навсегда! Поклонитесь от меня Анфисе!
— Кто такая Анфиса? — спросил Кьянтини, но Озеров его уже не услышал...
И коляска понеслась по вечерней дороге мимо строений, мимо дач и огородов, оставляя за собой прекрасный, таинственный и безжалостный город. За ней, держась на расстоянии, но и не сильно отставая, летела большая черная птица.
Так уж совпало, что в эти самые минуты в Большом Каменном театре завершился бенефис Катерины Семеновой. Публика сходила с ума. Князь Гагарин посылал из ложи на сцену воздушные поцелуи. А за восемьсот верст от северной столицы, в Москве, шестнадцатилетний Грибоедов читал под одобрительный хохот друзей пародию на трагедию Озерова, остроумно названную «Димитрий Дрянской».
Больше в Санкт-Петербурге Озерова не видели. По слухам, он прожил остаток жизни в своей деревеньке Борки неподалеку от Твери и умер в полном помешательстве.
Говорят, что Озеров был чрезвычайно самолюбив; верю: в сознании своего превосходства пред другими он имел право быть самолюбивым; не идиот же он какой-нибудь, что не умел оценить своего дарования!
Озеров, вызвавший на театр и шотландского барда Оссиана, и слепца Эдипа, и героя Донского, в живых как будто сошел в могилу или от волнения собственного воображения, или от стрел зависти, неразлучной тени, следующей за достоинством и дарованием.
О последних годах жизни Озерова говорят разное. Утверждается, что он жил одиноко, в полном расстройстве рассудка и никого не пускал к себе па глаза. Однако тверской помещик, чье имение расположено рядом с озеровским, рассказывал одному моему приятелю, что часто видел, как Озеров в добром здравии прогуливается по окрестностям своего сельца с дамой в греческих одеждах, более присущих Липтоне или Поликсене. Поверить в последнее, конечно же, трудно...
СТАРУХА
1813 г. Владимир Соллогуб
Осип Мандельштам, 1916
Когда чета Соллогубов, за которой спешно послали лакея Василия, вернулась в свой дом у Симеоновского моста, что на Фонтанке, все было уже кончено. Холодеющее тельце сына Володеньки лежало в кроватке, в щелках полуоткрытых безжизненных глаз виднелись сереющие полоски белков.
— Матушка... не уберегли-и-и... прости, матушка! — бросилась к графине кормилица. — Круп проклятый... задуши-и-ил!..
Графиня Софья Ивановна молча отстранила ее, наклонилась, поддерживаемая мужем, над трупиком сына и произнесла одними губами:
— Бог дал. Бог взял...
Тут, однако, ей сделалось дурно. Граф Александр Иванович с помощью лакеев перенес жену в спальню, побыл там немного и снова вернулся к мертвому сыну. Тот лежал, словно спал. Граф опустился на колени и неловко, будто опасаясь близости со смертью и готовясь в случае чего мигом отдернуть руку, прикоснулся к посиневшему лицу ребенка; оно было холодное, искривленный ротик придавал ему сходство с греческой маской. Александр Иванович повернулся к образам и стал молиться еле слышно, потом поднялся, вытер слезу и, больше не говоря ни слова, рассеянной походкой пошел в кабинет.
Чуть позже приехал задержавшийся священник, совершил необходимый обряд — уже в присутствии бабушки усопшего младенца Натальи Львовны Соллогуб, урожденной Нарышкиной, дочери одного из многочисленных фаворитов Екатерины II. Когда священник выходил из дома, приехала другая бабушка — Екатерина Александровна Архарова, вдова московскою военного губернатора. Причуды ее были известны, но сейчас выглядели неуместно. Она всегда и всюду таскала за собой странную свиту, и священник, садясь в свой экипаж, недоумении смотрел рыбьими глазами, как из чрева гигантского запряженного четверкой разномастных коней рыдвана, более присталого провинциальному архиерею, выгружаются дворецкий Дмитрий Степанович в белоснежном жабо, горничные Аннушка Кривая и Марфуша Рябая, мрачный калмык Тулем, пузатый карлик Василий Тимофеевич, грызущий сахарный сухарик, и приживалка полковница Александра Николаевна Шлейн с недовязанным чулком
Удивительная процессия проследовала в дом. Оттуда донеслись жалобные крики Софьи Ивановны. Когда Архарова, утешив дочь, величественно вплыла, сопровождаемая приживалкой-полковницей, в комнату к покойному внуку, он, обмытый уже, лежал на столе со скрещенными на груди ручками. Екатерина Александровна передала палку, на которую опиралась, полковнице и долго шептала перед иконой: потом поцеловала младенца в узенький лобик и приказала принести простыню, сама накрыла его, что-то коротко приказала и, приняв палку, столь же плавно вышла из комнаты. С мертвым ребенком осталась одна полковница Шлейн: она примостилась на краешке стула и добыла из ридикюля неизменный чулок...
Между тем наступала ночь. Нарышкина уехала, граф проводил мать и, чтобы не слышать тяжелых рыданий жены, окончательно заперся в кабинете; но крики долетали и туда. Несчастье случилось, когда Софья Ивановна едва оправилась от трудных родов и еще пребывала в нервическом настроении, которое выплескивалось прежде всего на мужа. Доходило до ненависти, беспричинной и вызывавшей у него ответное раздражение. Да что уж теперь об этом... Александр Иванович походил немного по кабинету, присел за стол, чтобы сделать в дневнике запись о смерти сына, но рука предательски задрожала. Он отложил перо и подумал, что все-таки стоит пойти к жене. В этот момент дверь без стука отворилась и вошла, опираясь на палку, теща.
— Ты уж извини, батюшка, я запросто, — сказала Екатерина Александровна. — Пришла сообщить тебе, что на ночь у вас останусь. Софья совсем не в себе, склянку с нюхательной солью разбила о стену, доктора прогнала, только я одна и смогу успокоить.
— Может быть, мне самому пойти к ней?
В вопросе графа столь явственно прозвучало нежелание делать этот жертвенный шаг, что старуха усмехнулась:
— Не надо, батюшка. Я без тебя управлюсь.
— А то я как раз собирался... — сказал граф с видимым облегчением. — Не знал только, захочет ли она меня видеть.
— Лучше повремени. Помолись и приляг отдохни. Да и диван у тебя, как вижу, уже разобран...
Граф обернулся и с удивлением заметил взбитую подушку и свисающий с дивана плед. Он хотел было что-то сказать, но вдруг почувствовал, как накатывает усталость и нестерпимо хочется спать. Александр Иванович присел на диван и успел подумать, что поступает нехорошо — сейчас ему следует не дремать в постели, а страдать... потому что Володенька... потому что...
— Так и надо, батюшка, так и надо... — проговорила Архарова, притворила за собой дверь в кабинет и быстро, насколько позволили больные ноги и грудное тело, направилась к покоям дочери.
По мере того как она приближалась, плач Софьи становился все тише и, когда Екатерина Александровна оказалась на пороге, замолк совсем.
— Капли помогли, барыня, — шепотом сказала Степанида, горничная Софьи. — Слава те, Господи! А то ведь умаялась совсем. Горе-то какое: сначала доченьку потерять, теперь сыночка...
Архарова сделала едва заметный жест, и за ее спиной возникла Аннушка.
— Побудешь здесь... поняла? — сказала она. Аннушка закивала, моргая в такт кивкам единственным глазом. — А ты, — обратилась Екатерина Александровна к Степаниде, — иди спать. Моя девка Софью посторожит не хуже твоего...
Степанида покачнулась, будто ее толкнули в спину, и сомнамбулической походкой покинула комнату. Архарова вышла следом за ней, посмотрела, как она с высоко поднятой головой, нащупывая пол носками башмаков, удаляется по коридору. Сама Екатерина Александровна направилась в комнату, куда временно, подальше от траурной суеты, перевели полуторагодовалого внука Льва, последнего оставшегося в живых из рожденных Софьей детей. Нянька, бывшая при Льве, встала при ее появлении.