Прохлады в жаркий день в моей ты ищешь тени,
Я сяду, ты главу мне склонишь на колени.
Среди густых лесов, в жестокость бурных зим,
Ты согреваем мной, дыханием моим.
Ах! свет, забывший нас, взаимно мы забудем
И утешением один другому будем...
Тут как молния его пронзила. «И утешением один другому будем...» — произнес он, отделяя эти слова и от спектакля, и от своего авторства. До самого утра он бродил по комнатам, пьяный от счастья, и все повторял, повторял: «И утешением один другому будем, и утешением один другому будем...» Все казалось ему достижимым в ту ночь. А утром наступило отрезвление: он вспомнил о человеке, которою вовсе не принял в расчет, — о князе Иване Алексеевиче Гагарине. Уже второй год князь добивался расположения Катерины и делал это весьма деликатно, хотя прежде с актрисами не церемонился, — видно, крепко запала она Гагарину в душу. Катерина встречала ухаживания князя равнодушно, но тем только сильнее разжигала его.
Страдания Озерова продолжались несколько месяцев. Он томился ревностью, но в мечтах уже предвкушал взаимность Катерины и совсем не думал о том, что всемогущий Гагарин ничего не простит ни ему, ни ей. Однако тщетны были его мечтания. И так уж случилось, что первым сообщил ему об этом ничего не подозревающий Шаховской. Как-то, не увидев Семенову на утренней репетиции, Озеров обеспокоился, не заболела ли она, и Шаховской, понизив голос до шепота и подмигивая, сказал, что накануне Катерина переселилась в гагаринский особняк на Большой Миллионной и по такому поводу ей дан недельный отпуск.
Озеров не помнил, как добрался в тот день домой. Неделю он пил, а когда неделя прошла и репетиции возобновились, убедил себя, что князь взял Катерину силой и она ждет избавления. Потому легко ему было презреть приличия и, улучив момент, броситься ей в ноги со словами:
— Вы не любите князя, я знаю! Я спасу вас, увезу отсюда — только скажите «да»!
А она терпеливо подождала, пока он поднимется с колен, обдала его обычным своим холодным взглядом и спокойно произнесла:
— Вы хороший человек, и потому я буду с вами откровенной. Нет смысла отрицать: я не люблю Ивана Алексеевича, однако я ему благодарна. Я актриса и игрой своей добилась того, чего хотела: я стала ему больше, чем наложница, — я почти что жена. Впредь мне не надо заботиться о хлебе насущном. У меня появились слуги, собственный выезд, дача на Аптекарском острове, богатые туалеты и бессчетные драгоценности. — Катерина нежно провела пальцами по серьге с антиком{35}. — Не буду скрывать: мне нравится иметь все это. Но главное в другом — теперь я могу целиком отдаться театру, и в этом моя свобода. Вы, Владислав Александрович, конечно, понимаете, о чем я говорю. Не правда ли, я заплатила за свободу недорогую цену?
— Но я люблю вас, я дам вам счастье, которого вы не узнаете ни с кем!..
— А задумывались ли вы, Владислав Александрович, нужна ли мне любовь? Нет, не ваша, а любовь вообще, чья бы то ни было. Я никого не хочу любить, разве что только на сцене. Впереди меня ждет долгая жизнь, и мужчины, конечно, сыграют в ней свою роль, но только такую, какую я сама пожелаю. У безродной актерки свои принципы. Вы можете меня судить — это ваше право. У вас также есть право меня ненавидеть. Прощайте и больше никогда не заводите со мной этот разговор...
Горько было вспоминать все это, а в последнее время Озеров избегал думать о неприятном. Он заставил себя отвлечься и вновь обратил внимание на ящик. Прислушался к тому, что говорилось в нем, и ухватил конец монолога Шихматова.
Шихматов. Озеров непатриотичен... Отношения Димитрия, его возлюбленной Ксении и ее жениха князя Тверского словно взяты из рыцарского романа. А ведь это наш русский князь!
Шишков. Вот-вот! Хорош великий князь московский! Увидав красную девицу в Успенском соборе, невзвидел святых мощей и забыл о них. Озеров любовь ставит выше родины!..
Батюшков. Озеров соединил патриотическое и чувственное. Он совершил переворот на русской сцене, он далеко вас всех опередил — вот чего вы простить ему не можете. Вы не о патриотизме заботитесь — вы о себе заботитесь, потому что ваше время уходит. Оттого и Озерова преследуете...
Шаховской. Его сталые пьесы идут по-плежнему, даже «Димитлий», котолый получает столько клитических стлел. Если что и плеследует Озелова — так это его непомелное самолюбие.
Шишков. И к слову — о чувствительности. Разве это нормально, когда монологи из пьес Озерова барышни поют как романсы? Это ли назначение высокой трагедии?
Державин. Мне хочется знать, на чем основывался Озеров, выведя Димитрия влюбленным в небывалую княжну, которая одинехонька прибыла в военный стан и, вопреки всем обычаям тогдашнего времени, шатается по шатрам да рассказывает о своей любви к Димитрию? Я как русский человек принимаю за личную обиду искажение характера Донского, искажение старинных нравов, русской истории и высокого слога.
Оленин. Трагедии Озерова наполнены множеством патриотических стихов. Вспомните: публика плакала навзрыд на премьере «Димитрия»! Неужели публика так ошиблась? А что до исторических искажений, то их следует признать, однако это допустимая театральная вольность, и она не заслоняет главного — прекрасных стихов. Таких трагедии в стихах до Озерова не было, до него никто у нас в театре не говорил таким языком... Уж этого-то, Гаврила Романович, вы не признать не можете?!
Державин. Не спорю, стихи местами очень хороши. Когда-то я это заметил одним из первых. Но дерзость Озерова неприлична, у него великий князь московский ради любви и страсти пренебрегает интересами государства и собственной славой.
Оленин. Позволю себе не согласиться с вами, Гаврила Романович. Трагедии Озерова есть отражение жизни. Любовь — это такая болезнь, которой не может избегнуть никто, в том числе и государственный деятель. Перед ней равны и великий князь и простой латник.
Гагарин. Озеров потворствует вкусам публики...
Вяземский. Ну, а вы заведомо находитесь к ним в оппозиции. Что же лучше? И потом, стоит ли спорить о вкусах?
Шаховской. Не сполят о вкусах в отношении огулцов и албузов, но к тволенням ума это не относится. Вы отказываетесь замечать хаос, котолый Озелов создает. Он ломает пливычные каноны, он как слепец идет наплолом, но если можно быть вещественно близолуким, косоглазым и даже слепым, то почему же нельзя быть близолуким, косоглазым и слепым в нлаветвенном отношении? Вот в чем мы обвиняем Озелова!
Батюшков. И потому, князь, театральная дирекция отказалась выплатить ему. согласно установленным правилам, вознаграждение за «Поликсену»?
Шаховской. Это недолазумение. На тот момент в кассе, кажется, не было денег. А потом самолюбие не позволило Озелову облачиться за вознаглаждением еще лаз.
Гагарин. Велика сумма?
Батюшков. Три тысячи рублей.
Гагарин. Найдите Озерова. Пусть зайдет ко мне завтра, и я распоряжусь выдать.
Шаховской. Не стоит, Иван Алексеевич. Скандал лазлосся. Озелов навелняка откажется плинять деньги, да еще наговолит гадостей о каждом из нас. Лучше плосто не замечать его, и тогда он или сам плидет на поклон, или вконец замолчит.
Вяземский. Разве не вы, Александр Александрович, поставили за свой счет озеровского «Эдипа» чуть ли не наперекор театральному комитету? Благодаря вам русский театр вступил на новый путь, и вы же пытаетесь теперь его с этого пути столкнуть. Что же изменилось с тех пор?
Шаховской. Велно, я отстоял «Эдипа», но «Эдип» был совсем длугое дело. К тому же и в «Эдипе» хватает слабых мест, но я велил в лазвитие автола.
Яковлев. Тезей там ходульный, я играл его совсем без удовольствия. А что до «Димитрия», то он, не скрою, мне нравится. Правда, Озеров Озеровым, но первая-то скрипка в «Димитрии» моя!
Шаховской. С дочки зления вашею лемесла, Алексей Семенович, «Димидлий», конечно, отклывает возможности. Каюсь: я тоже поначалу влюбился в «Димитлия», но Шишков и Делжавин ласклыли мне глаза — патлиотической жилки у Озелова точно не хватает. Подменять любовь к лодине любовью к женщине негоже.
Батюшков. Полноте, Александр Александрович, — разве нельзя совмещать и то, и другое! Ведь вы же умный человек! Не были бы таковым, не отговаривали бы Гаврилу Романовича от постановки его трагедий, написанных в пику Озерову. Свяжите нам, почему вы делали это, в чем причина? Ведь и них патриотическая жилка была на месте.
Шаховской. Вы пловоцилуете скандал между мной и Гавлилой Ломановичем, котолого я уважаю безолно!
Батюшков. Отнюдь. Я только хочу узнать истину...
Тут Озеров отвлекся, потому что пришло время покинуть коляску и идти в дом. Он вбежал в свою квартиру, поставил ящик на стол, откинул крышку — и все закружилось, завертелось вокруг. Когда он очнулся посреди мчащегося вихря его окружали марионетки, да и не марионетки вовсе, а люди, похожие на марионеток.
— Пришло время ваших реплик, Владислав Александрович! — сказал Яковлев.
— Печаль и бедствия всех сил меня лишили, — ответил он словами Эдипа. — Видали ль вы, когда извергнут волны обломки корабля? Вот жизнь теперь моя...
— Полноте, Владислав Александрович, — притворно изумился Шаховской. — Плаво же, непонятно, откуда взялись у вас такие настлоения.
— Сгинь... — взмолился Озеров.
— Je m'en lave les mains{36}, — пропищал Шаховской, клюнул острым носом воздух и пропал.
