Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 22)
Тот, которого мы будем называть человеческим именем Боргезе, когда-то исполнял обязанности воспитателя при Боратынском и по сей день не оставлял его попечением, Колоколов курировал Креницына, а Кристафович служил начальником корпусного отделения, к которому принадлежали сидящие за соседним столиком юноши. Из этого очевидно, что демоны интересовались этими юношами давно и появление их сегодня в кафе отнюдь не было случаем.
Мы застали их в момент доклада, который делал Кристафович. Демон-столоначальник слушал внимательно, но понять по его реакции, одобряет он доклад или нет, было нельзя. Не имеющее выраженных черт лицо столоначальника то и дело менялось — иным становился цвет и даже форма.
— Эта пятерка молодых людей, — говорил Кристафович, морща длинный нос в красных прожилках, — отобрана по многим качествам. Во-первых, они есть наиболее отъявленные шалуны корпуса, что указывает на живость их характеров и воображения. Придирками и несправедливостью я довел их до крайности и тем помог развиться в них самым дурным наклонностям. Обиженное самолюбие востребовало искупления, и они создали так называемое «Общество мстителей». Целью этого общества стало придумывание всяких гадостей преподавателям, в чем оно вполне преуспело. Особенно отличились Ханыков и Боратынский. Последний избран руководителем названного общества... — Кристафович достал из-за обшлага мундира бумагу и зачитал: — За год существования общества проколото головных уборов офицерских восемь, прибито гвоздями головных уборов офицерских же к стульям и подоконникам четыре, разрезано ножницами шарфов офицерских двенадцать, прибито к полу сапог три, залито клеем книг семнадцать, подложено соленых огурцов в карманы преподавателям четыре штуки, подсыпано толченых шпанских мушек инспектору в табакерку один раз...
— Каковы же ваши выводы, господин Кристафович? — спросил столоначальник, которого этот, без сомнения, глупый демон начал утомлять.
— Ваше высокородие! Развитие в них дурных наклонностей вовсе не было для меня самоцелью. Это делалось исключительно для того, чтобы в крови этих юношей создалась нужная концентрация черной желчи, которая в скором будущем несомненно сделает их взгляды меланхолическими, а самим им доставит неизъяснимые страдания. Последнее же есть необходимое условие проявления пиитического дара, которым в неравной мере наделены все пятеро. Первым номером в настоящий момент идет Креницын, однако надежды подает и Боратынский. Таким образом, я полагаю, мы успешно продвигаемся к выполнению поставленной задачи — выявлению пиитического гения в стенах Пажеского корпуса...
В этот момент за соседним столиком бурно расхохотались. Причем смеялись все пятеро, и даже Креницын сбросил маску печального романтика. Столоначальник жестом попросил Кристафовича замолчать, и демоны прислушались к тому, что говорили молодые люди. Воспитанники Пажеского корпуса вспоминали, как накануне намазали дегтем стул преподавателю военной истории, тот сел, а после окончания занятий встал со стулом, приклеившимся к широкому заду. То-то же было смеху!..
— Однако, — сказал Бонгескул, — с подвигом Сашули Башуцкого это все равно не сравнится...
Все снова рассмеялись. История и впрямь была знаменитая, прогремевшая по всей столице. По сложившейся традиции воспитанники Пажеского корпуса дежурили в Зимнем дворце. И вот осенью случилось целой их группе, в которой находился Башуцкий, оказаться в Георгиевском зале, где, как на грех, никого из старших не было. Понемногу молодежь принялась дурачиться, и Башуцкий разошелся до того, что вбежал на бархатный амвон под балдахином, уселся на императорский трон и, кривляясь, стал отдавать приказания. Вдруг кто-то схватил его за ухо. Башуцкий обернулся и чуть не умер со страху: с трона его тащил сам император. Александр I доволок несчастного до середины зала, тут отпустил его ухо и сказал:
— Поверь мне: совсем не так весело сидеть на троне, как ты думаешь...
Ожидали кары, но великодушный царь и сам наказывать Башуцкого не пожелал, и другим запретил. Так что дело замялось...
Страх тогдашний Башуцкий забыл, а ощущение собственного геройства осталось; сейчас в ответ на восторг товарищей он самодовольно улыбался и шутовски кланялся, как итальянский тенор, готовый, если его хорошенько попросят, исполнить арию на бис. Впрочем, повторять подвиг — вероятно, за неимением такой возможности — он не стал, а просто, возбужденный воспоминанием, крикнул официанту:
— Эй, человек! Неси нам по рюмке ликерца!..
— Я бы тоже не отказался от рюмки ликера, — с грустью в голосе сказал демонам столоначальник. — Вот он, недостаток жизни без материальной оболочки. Кстати, — оживился он, — что ж вы, любезный Леонтий Карлович, о происшествии, связанном с вами самим, не рассказываете?
— Да ведь особенного ничего и не произошло, — сказал Кристафович, но заметно было, что он смутился. — Боратынский подкрался сзади и прикрепил к моему воротнику бумажку, и я с той бумажкой ходил целый день...
— И что же на бумажке было написано? — Очевидно, что столоначальник имел информацию и из других источников.
— Пьяницей меня назвали, что более говорит о самом Боратынском, всегда готовом мерзкой шуткой опорочить доброе имя и образ мыслей, направленный на безукоризненное исполнение обязанностей и долга...
— Так ведь вы и есть пьяница, любезный, — сказал столоначальник под новый взрыв хохота за соседним столиком.
Смеялись там, конечно, вовсе не над его словами, которых слышать не могли, а вспомнив еще одну совместную проказу — как Михаил Дубенской, еще один их товарищ и член «Общества мстителей», подобрал ключ к бюро своего отца и таскал оттуда каждую неделю по сто рублей. На чердаке дома, где жили пансионеры Пажеского корпуса, они тогда сделали натуральный провиантский склад, куда забирались каждый вечер после ужина объедаться фруктами и фунтами пожирать конфекты. Жаль только, что у Дубенского внезапно заболела мать в Москве и ему испросили отпуск, из которого он до сей поры не вернулся.
— Жаль, очень жаль, — сказал Боратынский.
— Еще как жаль, — согласился с ним Башуцкий.
— А вот это видели?! — Ханыков поднял над головой ключ. — Видели?! Тот самый, от бюро Дубенского отца. Ха, ха, ха! Мы ведь с Дубенскими родственники, если вы не забыли. Маменька моя в бытность свою в Москве навещала его маменьку, виделась с Дубенским, и он через нее мне переслал.
— И она согласилась тебе передать? — изумился Креницын.
— Так ведь он не сказал ей для чего. Просил на словах добавить лишь, что хочет продемонстрировать свою приверженность нашей дружбе.
— Вот здорово! — вскричал Боратынский. — Ты, Ханыков, вхож в дом к отцу Дубенского, тебе и дело делать!
— Увы, Евгений, за мной у Дубенских уже столько проказ числится, что так просто воспользоваться ключом не дадут. Мне, по крайней мере, товарищ нужен, чтобы занимал собой домашних и отвлекал их внимание. Или, того лучше, сам улучил момент и подобрался к бюро...
— Леонтий Карлович, что вы можете сказать об этом — о Ханыкове? — спросил демон-столоначальник.
— Не без способностей мальчик, но смею думать, ваше высокородие, что ни он, ни Башуцкий, ни Бонгескул в гении не выйдут. Первые двое чересчур легковесны, а третий медлителен и тугодум. Пиитическому же гению потребно быстрое движение крови по жилам. Нет, я ответственно заявляю: на вверенном мне участке только двое отвечают необходимым условиям — Креницын и Боратынский. Что до остальных, то позволю себе напомнить вашему высокородию, что ваше высокородие сами решили не вызывать сюда их кураторов...
— Основываясь на вашем, Леонтий Карлович, представлении, — прервал его столоначальник.
— Природа поставила непроходимый заслон развитию этих троих, и мы не властны...
— Ну, будет вам, будет... Мы тоже немало значим. — Столоначальник всем своим видом показал, что далее слушать не намерен. — Ну что же, господа Боргезе и Колоколов, вам слово. Начинайте вы, Степан Парамонович.
— Я считаю, что место гения должно быть отдано по праву моему подопечному. Вы взгляните: он и сейчас уже глядит истинным поэтом. Стихи он слагает споро, рифмы правильные, мысль простая и ясная. Меланхолические настроения у него тоже присутствуют, как раз в достаточном количестве, чтобы обеспечить известный градус страдания. Если не мешать ему, а споспешествовать понемногу, конкурентов отодвигать, которые подобно сорной траве могут загасить робкий поначалу росток его таланта, то в будущем, лет этак через десять—двенадцать, мы получим поэта первого ряда.
— А вы что скажете, Джьячинто?
— Я признаю достоинства Александра Креницына, о которых только что говорил уважаемый Степан Парамонович.
Колоколов, как ни старался, не сумел сдержать улыбку.
— Но! — Боргезе поднял указательный палец. — С этими достоинствами Креницын станет хорошим стихотворцем, и не более того. А мы говорим о гении! Я знаю, что Пажеский корпус далеко не единственное место, где происходят поиски гения, но коль скоро, ваше высокородие, вы куратор этого заведения, то вам, надо полагать, небезразлично, чтобы гений вышел именно отсюда, а не из лицея в Царском Селе, иезуитского пансиона аббата Николя или, скажем, Екатерининского института — ведь не исключено и то, что гений будет носить юбку...