Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 16)
На последнем слове голос Василия Львовича сорвался, — впрочем, это могло быть хорошо рассчитанным, перенятым у Тальма ходом; закончил он тоном обычным:
Василий Львович упал в изнеможении на стул, все захлопали.
— Charmant!{26}— молвил Шаликов.
— Вот не пойму только, — сказал Алексей Михайлович, когда хлопки утихли, — чего это тебя в Японию занесло?
— Так ведь это басня, мой друг, — с опаской, ожидая подвоха? ответил Василий Львович. — В форме иносказательной я хочу дать знать, что честный человек, если он видит, слышит и без обиняков говорит о том, что видит и слышит, рискует оказаться отвергнутым и изгнанным.
— А! Так это ты себя имел в виду! — изобразил догадку Алексей Михайлович. — А все прочие японцы, грабители и обманщики? — это, выходит, мы? Для нас такое звучит обидно!
— Да совсем не о том я говорю! — замахал руками Василий Львович. — Как ты мог помыслить, что я обвиняю вас, близких друзей, в том, что вынужден покинуть дом свой и провести в заключении лучшие... лучшее...
Василий Львович запнулся. Сначала он хотел сказать «лучшие годы», потом «лучшее время», но и то, и другое хорошо было произносить про себя, но никак не вслух.
— Ничего я не помышлял, — округлил глаза Алексей Михайлович. — Я просто спросил...
Однако он не сумел удержать серьезного выражения на лице, встретился глазами с Тургеневым, и оба расхохотались, склонившись друг к другу и едва не стукнувшись лбами.
— Грех вам! — в сердцах произнес Василий Львович и велел стоящему у дверей лакею: — Скажи, чтобы сладкое несли.
Но в глубине души он совсем не обиделся. Алексей Михайлович был его давнишним мучителем; Василий Львович привык к выходкам родственника-однофамильца еще в ту пору, когда они оба слыли наиболее энергичными гребцами петербургской «Галеры». Дружба их с годами только крепчала, в чем-то они даже дополняли один другого, а в чем-то и подавно были похожи. Сходство усиливало и то, что обоих жены увенчали ветвистыми рогами; правда, у Василия Львовича этот печальный этап был уже позади, в у Алексея Михайловича в самом разгаре. Любовник его жены, Елены Григорьевны, — поэт Константин Батюшков сейчас находился в действующей армии, выступившей в Пруссию, и засыпал Москву письмами. По слухам, Алексеи Михайлович тоже получал от него весточки с неизменным приветом «любезной Елене Григорьевне». Вспомнив об этом, Василий Львович против воли своей ухмыльнулся.
За сладким — меренгами, выпеченными в виде колечек с шариком мороженого в каждом (сие пирожное предпочитала Мария-Антуанетта и в Трианоне сама готовила его царственными ручками), и гато гофр глясе, вафельном пироге с глазурью, — они с Алексеем Михайловичем чокнулись шампанским и помирились.
Дело шло к разъезду гостей, когда Василий Львович объявил:
— А теперь сюрприз! — Он хлопнул в ладоши, что должно было послужить сигналом Феньке-Каллиопе, и замогильным голосом произнес: — Вызываю дух музы поэзии Каллиопы! Явись, явись нам!
Тут же в столовую вошла фигура в скрывающем лицо кисейном балахоне, обошла гостей по кругу и застыла у дверей, высоко подняв руку с венком из живых цветов, которые утром Василий Львович придирчиво выбрал в цветочной лавке на Охотном ряду. Василий Львович похвалил себя за выбор: недешевые в эту пору цветы смотрелись даже роскошнее, чем казались при покупке; а кроме того, Фенька догадалась вплести в венок разноцветные ленты, отчего он приобрел особую нарядность.
— О муза Каллиопа, — воззвал он, — назови нам первого поэта России!
После этих его слов Фенька-Каллиопа должна была еще раз обойти присутствующих и возложить венок на голову Дмитриева. План этот, однако, бессовестно сорвали архивные.
— Пусть сначала скажет, — встрял Блудов, — что она думает о Шишкове!
— И о Шихматове-Ширинском, и о Бибрисе, и о Горчакове! — добавил Уваров.
— Истина лежит посередине, между Шишковым и Карамзиным, — твердо ответила муза.
— Что ты мелешь, остолопка? Какая еще середина?! — изумился Василий Львович. — Иди вон отсюда!
— Э, нет! — засмеялся Тургенев. Пусть теперь, как обещано было, первого поэта назовет!
— О муза Каллиопа, — повторил не совсем уверенно и даже с опаской Василий Львович, — назови нам первого поэта России!
Фенька-Каллиопа пошла, согласно договоренности, по кругу, вглядываясь в лица сидящих поэтов, и, как ни странно, не было среди них такого, который отказался бы сейчас от венка. Даже Сергей Львович и тот вытянул шею, будто желая приблизить голову к проплывающим по воздуху цветам. Наконец муза подошла к Дмитриеву, приостановилась на мгновение, достаточное, чтобы он успел улыбнуться и подставить голову, и пошла дальше. Василии Львович при виде этого хотел что-то сказать, но застыл с раскрытым ртом, как будто потерял дар речи, подобно описанному им несчастному японцу.
— Здесь нет его! — произнесла муза.
— То есть как нет?! — заорал Василий Львович под смех архивных. — Лучше ищи, лучше!
— А коли нет, так хотя бы имя его назови, — с мягкой улыбкой попросил Дмитриев, не желающий выказывать испытанную обиду.
— Пушкин! — сказала муза.
— Так вот же он, вот же! — закричали архивные, указывая на Василия Львовича. — Покрой его венком!
Василий Львович оглянулся на Дмитриева с видом нашкодившего кота.
— Как бы не так, господа! — вскричал Алексей Михайлович. — Вы забыли, что я тоже Пушкин и перевожу из Расина и Мольера. Как знает, может быть, скоро я порадую вас чем-нибудь гениальным и венок этот назначается мне авансом...
Под эти крики муза отступила в коридор и пропала.
Опомнившийся Василий Львович в ярости выбежал вслед за ней.
— Высечь, нещадно высечь! — кричал он, брызгая слюной, и это было столь необычно, что слуги поспешили спрятаться.
Так никого и не встретив, Василий Львович добежал до половины дворни и на входе едва не сбил с ног похожую на сдобную булку Анну Николаевну.
— Выс... выс... высечь! — с трудом, задыхаясь от гнева, сумел он выкрикнуть засевшее на языке слово.
— Мало его высечь, — согласилась Анна Николаевна. — Я бы ему, подлецу, такое сделала!..
— Кому — ему? — опешил Василий Львович.
— Кому же как не ему! — кивнула Анна Николаевна в угол, и Василий Львович узрел вжавшегося в стену кучера Степана. — Обрюхатил Феньку и в кусты, скотина, в кусты! А она — тоже дура, молчала, по бабкам ходила, плод травила, чтобы выкинуть. Вот и дотравилась! Хорошо еще, если жива останется!
Ничего не понимающим Василий Львович утомленно сел, взял лежащий на столе венок, без лент и как будто совсем не такой богатый, как тот, что был в руках Каллиопы, и под историю беспутных Степана и Феньки машинально оборвал цветок за цветком. Заканчивалась история тем, что Фенька сегодня, как раз, когда съехались гости, выкинула и уже который час лежит, истекает кровью. Василий Львович осведомился, послали ли за лекарем, бросил взгляд на груду лепестков на полу и поплелся обратно к гостям. И пока шел по коридорам, решил, что непорядок с головой у него от нервов и, следовательно, не стоит задаваться лишними вопросами.
Следующий день он посвятил прощальным визитам. Весь день колесил по городу и уже под вечер заехал в Огородники проститься с la belle creole. На подъезде к дому князя Федора Сергеевича Одоевского, где брат снимал квартиру, он увидел племенника Сашку, который с непокрытой головой, в расстегнутом тулупчике стоял перед крестьянской лошадью, запряженной в телегу, и тыкал ей в морду чем-то до боли знакомым.
— Степка, придержи! — почему-то шепотом сказал Василий Львович кучеру; кровотечение у Феньки лекарь остановил, и смягчившийся Василий Львович не только освободил Степана от розог, но и обещал по возвращении из монастыря устроить им с Фенькой свадьбу. — Стой, Степка, стой! — совсем тихо повторил он, не сводя глаз с племянника.
А тот, кучерявый, смуглокожий, угощал лошадь шикарным венком — тем самым (Василий Львович мог побиться об заклад, что тем самым!), который не достался ни Дмитриеву, ни кому другому. Василий Львович хотел окликнуть племянника, но почему-то оробел. Лишь когда Сашка скормил лошади венок до последнего лепестка, повязал на оглобли оставшиеся ленты и, довольный, вприпрыжку побежал в дом, Василий Львович сказал Степану ехать дальше.
В этот вечер он был молчалив и необыкновенно благостен.
Тут был еще один поэт, весьма известный в свое время по странностям своим, чем по числу и изяществу произведений. Пушкин (не племянник, а дядя) Василий Львович... Как сверстник и сослуживец Дмитриева по гвардии и как ровесник Карамзина, шел он несколько времени как будто равным с ними шагом в обществах и на Парнасе, и оба дозволяли ему называться их другом. Но вскоре первый прибрал его в руки, обратив в бессменные свои потешники.
В.Л.Пушкин — первый наставник А.С.Пушкина в поэзии.
КУКЛА
1810 г. Владислав Озеров