Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 15)

— Варится на телятине и поросятине, мозговых костях, костях птицы, добавляется два фунта нежирной ветчины. Также — перец, лавр, гвоздика, имбирь.

— Это просто крепкий бульон! — лучезарно улыбаясь, добавил Василий Львович.

— Не слепой, вижу, что бульон, а не настой ромашки, но все равно пить не буду, — ответил Дмитриев.

— Блез, давай следующий суп! — не растерялся Василий Львович.

Лакеи внесли другой супник, и повар произнес:

— Потофе!

— Давай, давай рецепт! — поторопил его Василий Львович.

— Варят из говядины в горшке пять часов. Добавляют, начиная с третьего часа, морковь, репу, порей, сельдерей, картофель. Также пряности — перец, лавр, тмин, гвоздику, чеснок.

— И это не буду! — строптиво сказал Дмитриев.

— Пулярду давай! — в панике произнося название блюда на русский манер, закричал повару Василий Львович и, пока лакеи ходили на кухню, принялся пояснять: — Poularde chipolata — жареная пулярка с гарниром из сосисок, грибов, лука и жареных каштанов; поедается с соусом, приготовленным на мадере.

— А щей у тебя нет? — спросил Дмитриев. И каши гречневой хорошо бы.

— Без каштанов! — уточнил Тургенев.

— Нет, — понурил голову Василий Львович. — Но в Париже не знают щей и не едят кашу!

В этот момент Васька-Блез прокричал над головами гостей:

— Пулярда шаполатан!

— Ладно, давай сюда эту пулярду! — сказал Дмитриев с отвращением и разом переменил тон: — И консоме давай, и потофе!

Василий Львович, на глазах которого уже наворачивались слезы обиды, посветлел лицом.

— Так, выходит, вы шутили, Иван Иванович? — спросил он, не вполне уверенный в своей догадке.

— Шутил, — ответил Дмитриев. — Но о блюде таком, консоме, слышу впервые.

Сергей Львович глянул, как первый баснописец раздвигает в улыбке рябые щеки, и вспомнил годичной давности историю с сыном Сашкой. Дмитриев ухаживал за сестрой Анной Львовной и заехал к ним запросто, на чай. Со двора явился перемазанный грязью кучерявый Сашка. Дмитриев посмотрел на него и изрек: «Посмотрите, ведь это настоящий арапчик». — «По крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик», — ответило в рифму несмышленое дитя. Дмитриев смутился и вскоре уехал, а после и вовсе перестал заезжать, так и не сделав Анне Львовне ожидавшегося предложения.

Гости тем временем целиком отдались еде. Довольно быстро были уничтожены и консоме, и потофе, и пулярда шаполатан, и явившиеся за ними карданы муаель — артишоки с костным мозгом, и филей де беф брезе — говяжье филе, тушенное с петрушкой, луком, каперсами и анчоусами. Все это обильно запивалось шампанским и бургонским.

Василий Львович размяк, настроение его улучшилось. Самое время было явить припасенную басню, и он поднял руку, привлекая всеобщее внимание. Впрочем, начинать самому было неудобно, поэтому он сказал:

— А не попросить ли нам Ивана Ивановича что-нибудь прочитать?

— Я нынче не готов, новенького нет ничего, — как будто подслушав его мысли, ответил Дмитриев. — А вот вам, Василий Львович, и карты в руки. Вы как-никак именинник сегодня.

Впервые за вечер, хотя и намеком, было сказано о положении Василия Львовича. Но намек этот содержал надежду, что Василий Львова не сник и муза его по-прежнему говорлива.

— Что ж! — Василий Львович тряхнул завитыми волосами и встал. — Я прочитаю. Напоследок... — он сделал паузу, дав понять значимость произнесенного слова, — мне пришла фантазия немного посоперничать с вами, Иван Иванович.

— Любопытно, — молвил Алексей Михайлович.

— «Японец». Басня! — объявил Василий Львович и с некоторым подвыванием, согласно усвоенным урокам Тальма, приступил к чтению:

Один Японец молодой Был глух и слеп, к тому ж немой...

Алексей Михайлович прыснул.

Василий Львович остановился и спросил в недоумении:

— Что, мой друг?

Но тот только махнул рукой.

Василий Львович начал снова:

Один Японец молодой Выл глух и слеп, к тому ж немой, Но участью своей доволен: Имел все нужное, покоен был и волен. «Благодарю богов. — нередко мыслил он, — Что я в Японии живу благословенной! Японцы так добры, чтут правду и закон. И я, всех чувств почти лишенный. Еще блаженствую и ими не забыт: Одет, обут и сыт»...

Далее, однако, явился «какой-то славный врач, в Японии известный», напоил японца «чудесным бальзамом», и тот обрел зрение, слух и способность говорить. Сообщив об этом, Василий Львович обвел присутствующих взглядом и, возвысив голос, спросил:

 Но что ж Японец наш узнал?

Потом сделал длинную-предлинную паузу и продолжил печально, едва ли не шепотом:

Товарищи его не стоили похвал: Друг друга грабили они бесчеловечно;           Везде бессильный был попран;              В судах коварство обитало,                          На торжищах обман,          И, словом, зло торжествовало.

Василии Львович воздел руки к потолку и неожиданно возопил:

«О ужас, — юноша вскричал С прискорбием души, с сердечными слезами,— Таких ли гнусных дел от вас я ожидал? Что сделалось, японцы, с вами? Куда ни оглянусь — в стране несчастной сей Или безумец, иль злодей!»