Владислав Петров – Азбучные истины (страница 54)
В этот же год, поспешив до начала Великою поста, поженились в станице Калиновской Макар Авдулин и Марфа Поликарпова, внучка Поликашки Солдатова, которого ингуши знали как Исмаила. В декабре родилась у них дочь Варвара.
(Отец Марфы — Василий Поликарпович, бывший когда-то Шамилем, пятидесяти пяти лет, с виду крепкий еще совсем, умер, немного не дождавшись рождения внучки, восьмой по счету: а было еще девять внуков.)
И в том же декабре в Вишенках, близ Винницы, у Григория Осадковского родился сын Тимофей. Мать мальчика Марта, урожденная Скоропутская, умерла при родах.
(А как завидовали Григорию: жена красавица и с приличным приданым! Григорий сразу нашел применение ее деньгам: вложил в сахароваренное производство и не прогадал. Теперь он был богатый вдовец.) [декабрь 1879; тевет 5640; мухаррам 1297]
Глава ФЕРТ (XXV),
[июль 1892; тамуз 5652; зу-л-мыжа 1309] Знойным утром по проселочной дороге между свекловичных полей катил франтоватый кабриолет, словно в один миг перенесшийся под Винницу с петербургской, варшавской или, может быть, даже парижской улицы (в некотором смысле так оно и было: кабриолет сладили во Львове по последней парижской моде). Под надвинутым верхом от солнца прятались двое: мужчина в безукоризненном сюртуке свободного покроя, вышедшем из-под иглы лучшего винницкого портного Мордехая, и мальчик, аккуратная в миниатюре копия мужчины — тот же овал лица, прямые светлые волосы, голубые глаза, тонкий нос и даже сюртучок, сшитый, несомненно, тем же Мордехаем.
Мужчину звали Григорием Осадковским, а мальчик был его двенадцатилетний сын Тимофей, два дня назад прибывший из Киева на вакации. Сейчас они направлялись к местному аристократу Владиславу Карловичу Заславскому, чьи незасеянные поля граничили с землей Осадковского. Главной целью визита было знакомство Тимофея с будущей мачехой Александрой Владиславовной.
Против ожидания, сын встретил сообщение о предстоящей женитьбе отца равнодушно. Прежде они жили душа в душу, но самостоятельная жизнь в Киеве сильно переменила мальчика. Григорий Владимирович, узнавая в сыне свое чуть ли не зеркальное отражение, в то же время не понимал его. Почему-то ему казалось, что вспыльчивый Тимофей примет его намерение в штыки; он заранее прикинул линию поведения на сей счет и теперь был немного растерян. В глубине души Григорий Владимирович полагал, что безразличие сына напускное, и боялся его несдержанности в неподходящий момент. Поэтому со вчерашнего вечера был настороже и в дороге все больше молчал.
Александра Владиславовна, а точнее — Сашенька, была вдвое младше него, но уже вдова: ее муж инженер Андрей Юрьевич Быховец погиб при взрыве парового котла два года назад. Замуж Сашенька выскочила против воли отца, попросту сбежала из дому и, похоронив мужа, этакая гордячка, решила сама зарабатывать на жизнь, даже специально уехала с полуторагодовалой дочкой Юленькой в Киев. Владислав Карлович с трудом уговорил ее вернуться под родительский кров. Григорию Владимировичу, который как раз устраивал сына в пансион при киевской гимназии (где классом старше учился брат Сашеньки — Станислав), выпала при этом роль немного почтальона, немного переговорщика. Вот тогда-то и угораздило его влюбиться. Едва Сашенька вернулась домой, он, заручившись поддержкой Владислава Карловича, сделал предложение, но встретил отказ, который, впрочем, его раззадорил и заставил проявить упорство в достижении цели: он трижды сватался — и вот наконец получил согласие, хотя и обставленное многочисленными условиями. Самое странное из них сводилось к тому, чтобы супруги шесть месяцев в году жили раздельно — эти месяцы Сашенька намеревалась посвящать воспитанию дочери. Но пока осчастливленный Осадковский не задумывался о сложностях, которые могут возникнуть в будущем, а в невысказанных мыслях уже прикидывал, как использовать заброшенные тестевы земли — разумеется, к общей семейной пользе.
Поместье было получено прадедом Заславского в предпоследний год правления Екатерины Великой и с тех пор успешно проедалось: прадед, два следующих поколения Заславских и сам Владислав Карлович хозяйством почти не занимались (а когда занимались, то лучше бы этого не делали), из-за чего оно пришло в разруху. В имении все казалось случайным, и даже мебель в доме стояла где придется, будто ее начали расставлять, да отвлеклись по другой, более срочной надобности. Заславский существовал среди этого безобразия как рыба в воде, ходил в полной затрапезе и без малейшей неловкости принимал гостей в зале, где каждый второй стул страдал хромотой, а кресла, чтобы не развалились, опутывали веревки. Единственной крепкой вещью в доме была стоящая в эркере на треножнике зрительная труба с немецкой оптикой, через которую Владислав Карлович наблюдал звезды. В год его одинокого житья, когда Стась уже был отправлен на учение, а Сашенька домой еще не вернулась, чудачество Заславского превратилось в род болезни: он жил, не замечая вокруг себя грязи и мусора, и соседи объезжали его дом стороной. Григорий Осадковский (благодаря Александре Владиславовне) был здесь исключением. Но справедливости ради следует сказать, что лет двадцать назад тот же Заславский вряд ли пустил бы его на порог.
Крутой зигзаг совершила судьба Григория Владимировича. Под влиянием рассказов отца, в которых запросто упоминались Наполеон и Мицкевич, он чуть ли не с рождения вообразил, что должен властвовать над обстоятельствами, и посему рос чрезвычайно гордым отроком. Но годам к двенадцати ощутил острое несоответствие своих запросов реальному положению семьи и как-то вдруг узрел в отце жалкую фигуру. Отец, на которого в малых годах он мечтал быть похожим, при более взыскательном взгляде показался ему пустозвоном, присвоившим чужие истории тридцатилетней давности, и Гриша с юношеским максимализмом не преминул вслух сказать об этом.
Неуважение к отцу переломило некий стержень в нем самом, он растерялся и, не зная, как себя вести, прикрывался грубостью. Отношения с родителями становились все хуже; в четырнадцать лет он бросил учение, нанялся в красильную мастерскую и с первой получкой ушел из дома, а в семнадцать уехал из Тифлиса. На прощание он назвал отца «мизерным человеком»; тот закрылся дрожащими руками и заплакал. Со смешанным чувством омерзения и жалости Гриша выскочил за дверь, а утром уже трясся в омнибусе по Военно-Грузинской дороге. В нехитром багаже лежало письмо к служащему в Варшаве по провиантской части сводному брату отца Викентию Павловичу Говорухову, с которым отец дважды в год, на Пасху и Рождество, обменивался поздравлениями, хотя и не виделся никогда.
Совесть Григория была нечиста, и поначалу он решил, что письмом не воспользуется, но по мере того, как южная граница империи уходила назад, а западная, наоборот, приближалась, ссора с отцом приобретала для него все меньше значения. Он решил, что, устроившись на новом месте, сразу напишет отцу — все объяснит и за все извинится, — даже сочинил в уме текст, но так и не собрался перенести его на бумагу.
Одинокий дядя Говорухов принял его хорошо, поселил у себя в квартире на Радной улице и порекомендовал своему знакомому Парчевскому, управляющему бакалейным магазином в Старом Мясте. Григория взяли младшим приказчиком с жалованьем в четырнадцать рублей и кормежкой, но до покупателей не допустили, вменив в обязанности быть на подхвате у прочих приказчиков. «Грицко, принеси со склада изюм. Грицко, переставь весы и подай гири. Грицко, наделай впрок кульков из серой бумаги — да из серой, а не из белой: белая — чтобы заворачивать шоколад...» Обидеть его никто не желал, но он чувствовал себя униженным. «Мизерный человек... мизерный человек...» — бормотал про себя, расстраиваясь до слез. Через пол года ему позволили самостоятельно встать у прилавка и прибавили жалованье, однако это мало что изменило... Какая уж тут власть над обстоятельствами? Потому, может быть, что хвалиться было нечем, и не написал он отцу.
Но удача пришла — и ей сопутствовало несчастье; более того, из несчастья удача и проистекала. Шел третий год жизни Григория в Варшаве, когда на улице средь бела дня зарезали Говорухова и оставили на трупе оскорбительную для русских записку. Полиция землю носом рыла, но убийцу не нашла. Григорий тоже побывал под подозрением. Следователь допрашивал его о связях с повстанцами и, похоже, не поверил, что дело польской независимости ему (сыну своего отца) безразлично. Тем временем нотариус огласил завещание Говорухова, и Григорий сделался обладателем двадцати семи тысяч рублей, не считая ценных бумаг.
Осмотревшись, он на паях с Парчевским открыл магазин близ многолюдной Уяздовской площади, а позже, выкупив у Парчевского долю, сделался единоличным хозяином. Фортуна ему благоволила, и к середине семидесятых годов неожиданное состояние удвоилось. В 1876-м он женился на восемнадцатилетней Марте Скоропутской. Сначала жили в Варшаве, но по смерти тестя Григорий оставил магазин на управляющего и взял в свои руки распоряжение винницким имением. А еще через полтора гола смерть жены сделала его полноправным собственником поместья с трогательным названием Вишенки, приносившего в год до двадцати пяти тысяч дохода. (Кстати: бывшее в тридцати верстах имение хирурга Пирогова звалось Вишней — места сии славятся вишневыми садами.) Григорий продал магазин и заделался сельским жителем, выращивая свекловицу и перерабатывая ее в сахар на собственном заводе.