Владислав Петров – Азбучные истины (страница 53)
Второй год на балканских территориях, входящих в Османскую империю, совершались массовые убийства славян. В марте 1877-го шесть европейских держав подписали по инициативе России Лондонский протокол, который обязывал Турцию прекратить геноцид. Но султан требования протокола отверг и распорядился о мобилизации, а также в нарушение предыдущих договоренностей ввел в Босфор военную эскадру. 12 (24) апреля Александр II подписал манифест о войне с Турцией.
Расчет был на быструю победу; главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич надеялся через два-три месяца быть в турецкой столице, но отчаянное сопротивление османов опрокинуло эти планы: на Балканах войска завязли под Плевной, а на Кавказе были отброшены на исходные рубежи. Лишь осенью наметился перелом: в октябре в трехдневном сражении у горы Аладжи русские разбили турецкую Кавказскую армию и 6 (18) ноября штурмом взяли Карс, а спустя двенадцать дней сломили оборону Плевны и двинулись на юг через заснеженные перевалы. Турки не ожидали зимнего наступления, их армия рассыпалась, султан в панике воззвал о помощи к англичанам. В середине января 1878-го русская кавалерия вышла к Мраморному морю, а отряд генерала Скобелева занял местечко Сан-Стефано, в двенадцати километрах от Стамбула.
Дальнейшие события напомнили те, что предшествовали Крымской войне. Великобритания ввела эскадру в Мраморное море, и Россия, опасаясь повторения истории, отказалась от взятия турецкой столицы.
[1878] В марте 2-му Горно-Моздокскому полку, весьма отличившемуся на Кавказском театре, приказали возвращаться восвояси. Обстоятельный Агафон Петров приготовился к отбытию загодя: раздобыл арбу с высокими бортами, набил ее доверху и не раз выпил водки с обозниками, чтобы ревностнее следили за имуществом. Самый ценный трофей — часы желтого металла (полагал: золотые) с двумя циферблатами, взятые в Баязете в доме крупного чина, — предусмотрительно оставил при себе. Когда полк выступил на марш, обоз растянулся на полверсты. Казаки ехали весело: потери, понесенные в жестоких боях, уже были оплаканы, а в станицах ждали дома, бани, теплые жены — словом, желанный и заслуженный отдых.
Перед походом Агафон женился, но собственным жильем обзавестись не успел — молодая жена пока осталась при его родителях. С постройкой дома предстоящая жизнь виделась в ясной перспективе: дети, походы, заботы по хозяйству, опять дети, опять походы — а там внуки пойдут... Все четко, словно заранее расписано в небесной полковой канцелярии и скреплено тамошней нерушимой печатью. Ему казалось, что так же жили все его предки и так же будут жить дети и внуки. Кто-то уже все решил за них за всех, и предсказуемость эта Агафону очень нравилась. По-этому те казаки, которые утром не знали, где вечером лягут ночевать, вызывали у него не то чтобы осуждение — но недоумение. Непонятно было, как можно жить, когда нет впереди еще дедами намеченной верной дороги, чтобы вразумительно пройти по ней от рождения до честной могилы. За примерами далеко ходить было не надо: слева от него, то и дело выламываясь из строя, гарцевал на взятой у турка игреневой кобыле переписавшийся в их полк грозненский казак Пашка Малыхин.
Что-то не поделил он со своими прежними товарищами — при шебутном его характере и остром языке это не вызываю удивления. Нелестный слух опередил Малыхина, в полку его встретили настороженно, но он в один час переменил мнение о себе в лучшую сторону. При штурме Ардагана, когда Наурские казаки залегли под плотным турецким огнем, поднялся в полный рост и попер на выстрелы, отмахиваясь от пуль прикладом бердана. По его образцу поднялись и другие; многих турки побили в тот день, но, глядя друг на друга, казаки стыдились прижиматься к земле — так и ворвались в окопы.
Вместе с наурцами Малыхин был на аладжинских высотах в июле, когда пришлось отступать, и на тех же высотах в октябре, когда русская мясорубка перемолола армию Мухтар-паши. После октябрьского сражения специально ходили смотреть на чудо дивное — телеграф, впервые примененный в русской армии для управления войсками (а вот Агафон не ходил: на кой ляд ему провода, внутри которых — вероятно, так, если телеграф не надувательство? — ползут записочки). Когда подошли к Карсу, Малыхина уже считали за своего: у начальства не заискивал, пулям не кланялся, а ежели набирали охотников в дело, просился первый — что еще нужно на войне?
В Карс ворвались ночью, на плечах бегущих турок. Те и рады были, наверное, сдаться, но как русским распознать это желание в темноте? — и казаки, возбужденные запахом крови, носились по улицам до утра, рубя направо и налево. Когда солнце уже поднялось, пятеро казаков, среди коих были Малыхин и Петров, ехали шагом по опустошенным улицам Карса. Впереди мелькнула человеческая фигура, казаки азартно перешли в галоп, но человек юркнул в калитку в глухом заборе. Калитку высалили, с воплями вломились внутрь — забор скрывал гранатовый сад — и нарвались на засаду. Двое казаков упали замертво. Агафон схватился за обожженный пулей бок, а четвертый казак дал деру. Но Малыхин и на этот раз не растерялся: смело бросился на турок, не давая им перезарядить ружья, — ударил шашкой одного, полоснул наискось по лицу другого. Тут и Агафон опомнился — воткнул штык в брюхо третьему. Когда пригляделся к убитым туркам, аж тошно стало: на траве лежали три ветхих старика с седыми бородами. Павел тем временем побежал, размахивая шашкой, в дом, и оттуда донеслись женские крики. Вскоре он опять выскочил в сад и, нимало не интересуясь трупами — своими и чужими, закричал:
— Агафон, так тут баб полно! Иди сюда!
Агафон нехотя пошел за ним. Женщин оказалось с десяток — завернутые в черные накидки, они стояли, отвернувшись к стене. Павел оживленно заговорил по-татарски. Одна из женщин ответила дребезжащим старческим голосом. Павел быстро переспросил. Она опять ответила. Тогда Павел сказал что-то с повелительной интонацией, и четыре женщины, отделившись от остальных, отошли к стене. Агафон, хотя знал, как и всякий терской казак, обиходные татарские слова, не успевал вникать в разговор. Наконец Павел снизошел до него и сообщил, что перед ними жены местного богатого купца, общим числом четыре, а остальные женщины — прислуга. Затем, не обращая внимания на поднявшийся визг, он принялся сдергивать с купеческих жен накидки, пока не обнажил лица последней, четвертой.
— Посмотри, Агафон, до чего хороша! — воскликнул он и причмокнул, поднеся к губам сложенные в щепоть пальцы (подсмотрел, верно, этот жест в Грозном у офицеров). — Ах до чего хороша! Я, пожалуй, возьму ее с собой.
Турчанка и впрямь была красавица. Черноволосая, с правильным овалом лица, сливовидными глазами; тонкий с горбинкой нос, придавал ее облику немного хищный вид, но ничуть его не портил. Когда Павел повел ее за собой, она не упиралась — только растерянно оглянулась в дверях на прочих жен и прислугу. Агафон, не ожидавший такого поворота событий, вдруг обнаружил, что стоит один в окружении женщин, схватил со стола серебряный кувшин, наполненный какой-то вязкой жидкостью, и, расплескивая ее, выбежал следом.
Теперь этот кувшин, тщательно вымытый, лежал в обозе между двумя коврами. И в том же обозе ехала спрятанная в подобии кибитки от нескромных взглядов Иман (по-новому Маня), жена торговца пряностями Ахмеда, дочь не ставшего шахидом Гусейна и внучка муллы Абдуллы, взятая в качестве трофея казаком Павлом Малыхиным. С восточным фатализмом покорившись судьбе, она направлялась в неизвестность с новым господином, который, признаться, нравился Иман куда больше прежнего. Он был хорош собой, весел, нежаден и вряд ли поступил бы подобно Ахмеду-эфенди, который позорно бежал от русских, оставив гарем под охраной слуг, но не забыв женские драгоценности. К тому же Ахмед был сварлив и мучил ее упреками — за то, что, в отличие от других жен, она не беременеет.
[1879] А от Павла Маня понесла с первой Наурской ночи. И в следующем январе, венчанной женой уже, родила сына Ефрема.
(«Зачем тащишь бабу с собой? Погубишь!» — сказал ему на марше правильный Агафон. «А женюсь!» — беспечно отвечал неправильный Пашка. «На нехристи?!» — аж задохнулся правильный Агафон. «Так окрещу, тоже мне дело!» — рассмеялся неправильный Пашка, стеганул кобылу и зачем-то — от избытка молодых сил, должно быть, — взял с места в карьер...
И Наурский игривый попик превратил смуглую Иман, что означало
Через три недели после Мани опросталась Агафонова жена Фекла. Мальчика назвали Степаном. Филипп Лонгинович бережно раздвинул маленькие пальчики на правой ножке младенца, удовлетворенно улыбнулся, увидев тонкую пленочку.
(Дом Агафону построили всей родней: собрались братья, съехались дядья с двоюродными братьями — набралось два десятка мужиков. Сторонних работников по укоренившемуся семейному суеверию к такому делу не привлекали. Малыхин, вспомнивший в Наурской ради пропитания уроки деда Егора, ходил вокруг да около и давал советы, но его не слушали.
Часы, которые Агафон приволок с турецкой войны, оказались не из золота, а черт знает из какого металла да к тому же испортились в дорожной тряске. Однако ради красоты их поставили в новом доме на видном месте.)