Владислав Петров – Азбучные истины (страница 39)
Лонгин Петров, казак двадцати пяти лет, был при князе Дзеранове, накануне сражения прикомандированном к Павловскому гренадерскому полку, который занимал позиции на правом фланге русских, у села Утица. До восьми утра полк стоял в ожидании, и не сильно приверженный дисциплине Дзеранов выехал далеко вперед, якобы на рекогносцировку, а на самом деле, чтобы пощекотать себе нервы, — и первое же прилетевшее с французской стороны ядро разорвалось под копытами его коня. Лонгин бросился к упавшему на землю князю; тот хрипел, рот скалился карикатурной улыбкой, а на месте глаз и переносицы было сплошное месиво. Рядом ударило второе ядро — так близко, что Лонгину показалось, будто взрыв случился внутри его головы; он перестал слышать, но не понял этого и с удивлением наблюдал, как только что оставленная им лошадь беззвучно валится с переломленным хребтом. И еще: Лонгин увидел, что с французской стороны надвигается темная масса — это понеслась в атаку кавалерия Пятого корпуса войска герцогства Варшавского. Он взвалил князя на спину и на подгибающихся ногах побежал назад. Контуженое тело, такое ловкое еще совсем недавно, слушалось плохо, и, когда на пути оказалась небольшая лощинка, Лонгин не сумел ни остановиться, ни свернуть в сторону. Он повалился, как шел, лицом вперед и вместе с ношей скатился под куст.
А в это время Влодзимеж Осадковский, юноша четырнадцати с половиной лет, обозник 13-го гусарского полка, подхватил чужую, потерявшую всадника лошадь и, пристроившись в хвост атакующему эскадрону, летел к русским позициям. Перед лощиной, которую гусары перескочили одним махом, он замешкался и отстал. Лошадь, чуя неуверенную руку, остановилась как вкопанная, и Влодзимеж вместо того, чтобы угостить неподатливую скотину шпорами (да и не было у него шпор), принялся уговаривать ее и совсем перестал следить за происходящим вокруг. Тем кошмарнее показался ему выросший из-под земли казак в бараньей шапке, который одной рукой схватился за поводья, а другую, слившуюся в единое целое с шашкой, занес для удара. Влодзимеж окаменел от ужаса и не сделал ничего, чтобы защититься. Спасла лошадь, дернулась влево, из-за чего шашка прошла по касательной и чуть задела колено. Оцепенение прошло, но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом верхового, Влодзимеж задом оттолкнулся от лошади, упал на бок и, в мгновение ока вскочив на ноги, зайцем понесся по полю...
Лонгин перекинул князя поперек лошади, вскочил в седло и поскакал к русским позициям.
Итак, кровавая жертва была принесена.
Далее случилось то, чему следовало случиться, — русские оставили Москву. И сожгли ее. И трижды отказались от французских предложений о мире. И Наполеон ушел из Москвы. И промерзшие французские, польские, немецкие (и т.д.) трупы усеяли заснеженные русские дороги. И нашествие погибло.
[1812—1815] Для Лонгина Петрова война закончилась на Бородинском поле. В потоке отступающих войск он провез через Москву ослепшего князя, добрался с ним до Серпухова и, когда Дзеранов немного окреп, доставил его в симбирское поместье. Потянулись безрадостные дни. Князь превратился в капризного ребенка. Соответственно, Лонгин сделался его нянькой и глазами. Роль сиделки противоречила грубому, не терпящему сантиментов нраву, но проситься обратно в войска и бросить бедолагу он не мог. Через год такой жизни князь решил ехать к своим осетинцам — дескать, тамошний воздух возродит ослабленную натуру, — но по прибытии на Кавказ, вместо того чтобы вкушать целебный воздух на месте, пустился в путешествия, утомительные, опасные и для слепого бессмысленные. Кончилось тем, что наперекор карантинам они приехали во Владикавказскую крепость в самую холеру, где князь заразился и в три дня отдал Богу душу, завещав Лонгину шпагу с надписью «За храбрость», полученную за Бородино. Таким образом, если вспомнить детскую шпажку с баронской короной, у Лонгина это была вторая дареная шпага.
Михаил Брюн до зимы оперировал в развернутом в Калуге армейском госпитале, затем вернулся в Петербург, где получил место преподавателя Медико-хирургической академии. За Бородино его наградили Владимиром IV степени, но по недоразумению без черно-красного банта, как будто за гражданскую службу, и орден этот Михаил Антонович никогда не носил, то ли посчитав себя обиженным, то ли по какой другой причине. В 1814-м он женился на восемнадцатилетней Машеньке, Марии Павловне, дочери коллежского асессора и поэта Лысакова; в следующем году у них родились двойняшки, мальчик и девочка, которых нарекли Антоном и Руфиной.
Андрей Енебеков дошел до Парижа. И здесь, когда в русских войсках царило победное ликование, с ним случился апоплексический удар. Поправлялся медленно и домой попал нескоро, задержавшись по предписанию врачей в Германии на водах. По прибытии в Москву осел на снятой в Хамовниках скромной квартире, соответственной достатку отставного военного, не имеющего иных доходов, кроме пенсии. Туда же выписал проведшего всю войну в Колокольцеве Мирона, которому шел уже восемнадцатый год. Пока Андрей Александрович воевал француза, парень вытянулся в коломенскую версту; свежий взгляд легко определял его сходство с Помпеем Енебековым, чей портрет висел в кабинете старого барина рядом с изображением пожалованного императрицей Елизаветой герба с надписью «За верность и ревность». Науки четырехклассного училища Мирон напрочь забыл, зато (помня уроки «француза») пристрастился к вину и проявлял ловкость с крестьянскими девками. Положение его в Колокольцеве было странное: жил на холопской половине господского дома-развалюхи, однако же на всем готовом, — и дармовщина его развратила. Явившись пред очи штабс-капитана, Мирон повел себя, не в пример прошлым временам, развязно, и Андрей Александрович, чей характер с болезнью изменился не в лучшую сторону, без раздумий угостил его тростью, на которую теперь опирался при ходьбе. Балбес опять был посажен в училище, где невыгодно выделялся среди соучеников дремотным выражением лица.
Лизонька Шульц прямо на дороге разродилась мертвой девочкой. Синюшное тельце завернули в мешковину, закопали на краю деревенского погоста и продолжили бегство. Добежали до Воронежа, здесь узнали о гибели Дениса Шульца. Что-то сразу надломилось в Лизоньке, и скоротечная чахотка явилась тут как тут. «Вот и встретимся, вот и встретимся за гробом...» — бормотала в предсмертном бреду. Федор Михайлович похоронил дочь, взял внука и по разоренным войной дорогам поехал с печальной вестью в Ригу, к Агафье Никодимовне.
Влодзимеж Осадковский после четырех недель в сгоревшей Москве, когда восторг одержанной победы мало-помалу сменился разочарованием, отступал в бесконечной череде войск и тяжело груженных обозов с уворованным скарбом. В Москве «Великая армия» не оставила ни одной лошади, ни одной способной катиться повозки — ее передовые части целый день находились на марше, а хвост еще не выбрался из города. Но впредь нашествию с каждым днем предстояло тощать, и к Смоленску (ах, опять этот, дотла сожженный, превращенный в вулкан Смоленск!) от ста тысяч вышедших из Москвы осталось около сорока, а повозки бросили — без фуража околевали лошади, и даже многие кавалеристы вынужденно превратились в пехотинцев. Вслед армии по замороженным русским просторам брели тысячи отставших. Влодзимеж, потерявший свою часть еще под Медынью, тащился в снятом с валявшегося на обочине мертвеца овчинном тулупе. У тулупа был недостаток — дыра с краями, заскорузлыми от крови, вытекшей из его предыдущего владельца, — что, впрочем, не отменяло способности хранить тепло. С обувью обстояло хуже: башмаки прохудились, и ноги пребывали в постоянной сырости. Тем не менее они донесли Влодзимежа до Студянки, где как раз заканчивал переправу через Березину по шатким наспех наведенным мосткам корпус маршала Виктора. Казаки были в одном-двух часах хода, и Виктор ради спасения регулярных частей оружием сдерживал напор отставшего сброда. Когда же корпус целиком перебрался на другой берег, переправу сожгли, дабы ею не воспользовались русские. Таким образом, более десяти тысяч солдат оказались отрезаны от своих и почти все погибли под казачьими клинками. Влодзимежу, однако, повезло: его пощадили и по молодости лет и жалкому состоянию отпустили на все четыре стороны. Под Новый год он объявился в Ковно и нашел мать в расстроенных чувствах. Но к лету она утешилась в новом замужестве — на этот раз отчимом Влодзимежа стал прапорщик Говорухов, служащий по интендантской части.
Кухонный мужичок Поликашка Солдатов принял активное участие в разграблении помещичьей усадьбы, а затем до холодов шатался по округе, ища пропитания. Барин, явившийся, едва французы откатились обратно в Европу, тотчас послал людей по крестьянским домам, и тех, у кого обнаружились господские вещи, подвергли порке. У Поликашки выискали расписанную райскими птицами ночную вазу, но он отделался легким испугом — уж больно развеселился Вербятьев, когда узнал, что Поликашкина мать Евлампия варила в той вазе похлебку. Под Рождество барин вернулся в Москву, где проживал постоянно, и прихватил Поликашку с собой. И на второй по прибытии день проиграл его в фараон поручику Котову, драчуну и пьянице, который, подвизаясь на зыбкой почве политического сыска, неустанно мотался по стране и сейчас направлялся в Тамбов. Наутро Поликашка уже трясся в санях, неудобно пристроившись на сундучке в ногах Котова. Он побывал с Котовым в самых разных краях и как-то проезжал в нескольких верстах от родной деревни, но даже заикнуться не посмел, чтобы испросить дозволения взглянуть на родительницу.