Владислав Петров – Азбучные истины (страница 38)
Тем временем Лизонька, выехавшая из Риги в Динабург в те часы, когда двунадесять языков форсировали Неман, следовала за мужем, опаздывая на день-два. Федор Михайлович, провожавший дочь до Динабурга, ввиду ситуации решил сопутствовать ей в дальнейшей дороге; он отпустил домой кучера и сам сел на козлы. Дважды они заезжали в расположение французов, но те были настроены добродушно и легко их отпускали. На третий раз, однако, над семьей замаячил призрак Цорндорфа — усатый артиллерийский капрал реквизировал у них лошадей. Таким образом, Федор Михайлович (он же Фридрих Михаэль, он же Мойша) оказался с беременной дочерью и полуторагодовалым внуком посреди чистого поля; правда, рыдван с припасами и вещами им оставили. Три дня (в округе не осталось ни одной лошади) они провели в нищем белорусском селении; потом Федору Михайловичу удалось купить быка, очень старого и живущего на свете по недоразумению. Везомые ледащим одром они тем не менее настигли растянутый на десятки верст поток отступающих русских и пристроились ему в хвост.
Не единожды навстречу их рыдвану (или обгоняя его) проезжал Лонгин Петров, по-прежнему ординарец при князе Дзеранове, ныне в звании капитана приписанном к штабу Барклая-де-Толли. И может быть, именно Лонгин был тем казаком, что на их задаваемый уже тысячи раз вопрос о Екатеринбургском полке ответил, что полк находится неподалеку, и вызвался проводить Федора Михайловича к штабу. После целого месяца изнурительных блужданий все выглядело чересчур просто, и Лизонька не поверила, что скоро увидит мужа. Но отец вернулся вместе с Денисом.
Это случилось 12 (24) июля близ Островны, где полк в составе арьергарда графа Остермана-Толстого был оставлен прикрывать отход армии Барклая. Денис и Лизонька проговорили полночи, но утром подошли французы, и они даже толком не смогли проститься. Денис поспешил на позиции, а Федор Михайлович и Лизонька, устроив на подушках рыдвана раненого поручика Гарбуз-Балаковского, отправились дальше на восток. Бой длился двое суток, как раз необходимых Барклаю, чтобы без затруднений выйти к Смоленску и соединиться с Багратионом. План Наполеона был сорван: разбить русские армии порознь не удалось.
Соединенных сил русских было еще недостаточно (120 тысяч против 200 тысяч у «Великой армии»), но полки, полтора месяца отступающие с арьергардными боями, да и вся Россия, так жаждали генерального сражения, что, казалось, оно не может не произойти у стен Смоленска. Но и Смоленск был сдан волею Барклая. Тогда возникло в офицерских намеках, поползло меж солдатскими рядами, повисло в воздухе обеих столиц произнесенное шепотом, но тысячеустно усиленное слово «измена». Россия гибла, а военный министр, немец (это как-то сразу вспомнилось всеми), пятился к Москве.
Штабс-капитан Енебеков роптал подобно многим. В жестоком побоище в предместьях Смоленска корпус Раевского, в который входил его полк, стоял насмерть против впятеро превосходящих сил французов и мог еще держать позиции, когда Барклай приказал отступить. Об измене заговорили в открытую, и невозможно было понять, как, каким образом человек, раненым ведший солдат в смертельную контратаку сквозь снежную пелену Прейсиш-Эйлау, обернулся предателем. Приказ, однако, выполнили. Напоследок подожгли пороховые склады, и Смоленск запылал, как горели и сгорели до того сотни русских городов и деревень, русскими же и подожженных, — и Наполеон сравнил погибающий город с кратером Везувия.
Отступление продолжилось. 7(19) августа маршал Ней сделал попытку отсечь и окружить Первую армию, но помешал генерал-майор Павел Тучков, успевший занять позиции на скрещении дорог у деревень Валутина Гора и Лубино (здесь в незапамятные времена встретились экипажи Осипа Яковлева и Карла фон Трауернихта, а сейчас неподалеку, в деревеньке помещика Вербятьева, рос-поживал Поликашка Солдатов). Тяжкий жребий выпал Екатеринбургскому полку опять оказаться в средоточии событий. Пятнадцать часов русские сдерживали нещадный натиск французов, и этого хватило Барклаю, чтобы отвести за Днепр и в который раз уберечь от сражения основные силы. Где-то там, в рукопашной у Калугиной Горы, захлебнулся кровью поручик Денис Шульц. Через неделю разложившееся на жаре, кишащее жирными червями его тело (и сотни других тел) согнанные французами крестьяне сбросили в ров и закидали землей. Поликашка Солдатов вместе с другими крестьянскими мальчишками наблюдал за всем этим из-за далеких кустов. Когда переменявшийся ветер доносил зловоние, мальчишки прикрывали веснушчатые носы полами рубах, но, завороженные страшной картиной, не уходили.
И вот ведь чудо: среди многих тысяч людей в двух гигантских противостоящих армиях решающей битвы, казалось, не хотел один Барклай. О ней грезили русские офицеры, ее требовал, горячась. Багратион, второй по чину после Барклая начальник при действующей армии, — и о ней же мечтал Наполеон, идущий по опустошенной русскими русской земле. Он занял половину Европейской России, а русская армия все еще была цела. Она могла отступать и дальше, хоть до Сибири, а французы, как будто бы побеждая, шли на поводу у побежденных, все более и более растягивая свои коммуникации. Войска таяли, распыляясь по огромной занятой территории, и к сентябрю в непосредственном распоряжении Наполеона осталось 135 тысяч солдат — в три с половиной раза меньше, чем при переходе границы. Император рисковал потерять «Великую армию», ни разу не сойдясь с основными силами противника лицом к лицу.
Но и русские уже отказывались терпеть разумные маневры Барклая, которые одни только и могли наименьшей кровью погубить Наполеона. Сто лет после Полтавы содеяли свое дело: явился новый русский человек (пока немногочисленный и редко с чисто русскими корнями) — как и прежде иррациональный по своей евразийской природе, но чисто по-европейски наделенный чувством собственного достоинства, и этот человек ощутил себя тяжко оскорбленным. Уязвленная гордость требовала немедленной сатисфакции, несвоевременной и невыгодной с точки зрения военной стратегии, — так зачастую кажется лишенным логики все, что касается защиты поруганной чести. Барклай был герой и, возможно, один из величайших полководцев в русской истории, но его военный гений оказался слишком рационален для той почвы, на которой его применило Провидение. Он был немец. И потому как облегчение встретили русские известие о назначении главнокомандующим Кутузова. Тот, конечно, понимал замысел Барклая и, касайся дело шахмат, не стал бы ничего менять, но ему вверили не доску с фигурками, а Отечество. Уже само покушение на Отечество требовало кровавого отмщения.
И настало Бородино.
Что такое Бородинское поле? Кусок земли, до сражения общего названия не имевший, с речушкой Колочей и многими ручейками, на котором среди полей, овражков и перелесков без видимого порядка разбросаны деревеньки. Одна из них, первая принявшая удар французов, дала имя всей местности. Среди более 260 тысяч человек, сошедшихся 26 августа (7 сентября) на этом поле, стечением обстоятельств оказались четверо.
Для одного, записанного в офицеры во младенчестве, война была работой, кроме которой он ничего делать не умел и вне которой себя не мыслил. Другой, врач, испытывал к войне отвращение как человек слишком близко знакомый с ее последствиями; впрочем, он был циник. Третий, казак, дышал войной как воздухом. И четвертый, единственный из них, оказавшийся в армии нашествия, о войне толком не знал ничего и пребывал в восторге уже от того, что его допустили к столь важному событию.
Что удивительно: всем четверым посчастливилось уцелеть — при том, что более ста тысяч с обеих сторон были убиты или ранены.
Андрей Енебеков, штабс-капитан, тридцати девяти лет, получивший за Сен-Готард Анну на эфес шпаги, а за Прейсиш-Эйлау Владимира с бантом, в середине сражения принял командование 3-м батальоном Смоленского полка. На Семеновских флешах дважды ходил в штыковую атаку. Награжден Георгием IV степени.
Михаил Брюн, хирург петербургской клиники Буша, сорока одного года, приписанный к пехотинцам гвардейского морского экипажа в качестве обер-лекаря, встретил начало баталии при полевом лазарете на окраине Бородина. Морпехов влили в бригаду полковника Карла фон Бистрома, и именно на них, согласно подписанной Наполеоном диспозиции, в пять тридцать утра обрушился первый удар корпуса Эжена Богарне, вице-короля Италии и пасынка императора. «Вот солнце Аустерлица!» — воскликнул в эти минуты Наполеон, указывая на блеклый желток, всходящий над горизонтом.
С ранеными в лазарет пришло известие, что французы отброшены. Но желаемое выдали за действительное: Богарне ценой великих жертв все-таки прорвал русскую оборону (почти целиком потеряв 106-й линейный полк, в том числе его командира Плозонна, одного из лучших наполеоновских генералов). Брюн в заскорузлом от крови фартуке отнимал раздробленную кисть у мальчика-корнета, когда над операционным столом возникла лошадиная морда, и въехавший под навес всадник во французском мундире замахнулся палашом, но в последний момент — сообразив, вероятно, что перед ним врач, — развернул лошадь. Широкий круп задел шест, подпирающий потолок. Навес зашатался, и единственное, что успел Брюн, — это упасть на раненого и прикрыть его от сыплющихся сверху жердей. Французы понеслись дальше, оставляя в тылу островки русского сопротивления, а он велел грузить тяжелораненых на телеги и во всеобщей неразберихе, понемногу сдвигаясь к правому флангу русских войск (тогда как центр сражения перемешался влево), вывел лазаретный обоз к казачьим постам у деревни Горки.