Владислав Петров – Азбучные истины (страница 37)
«Француз» продержался в учителях около года. Взамен ему лучшего — и столь же дешевого! — наставника штабс-капитан не нашел и отдал Мирона в четырехклассное училище.
Тамошние учителя понравились мальчику куда меньше говорливого проходимца. Знания не задерживались в его голове. О кровном родстве с фамилией Енебековых он не подозревал, учение воспринимал как прихоть хозяина и со дня на день ожидал, что барин начнет пить и драться подобно пребывающему ныне на каторге Сашке Герасимову.
Осенью к Акилине, солдатской дочери, посватался приехавший в столицу на заработки тверской плотник Тимон Малыхин, который обретался при старообрядческой общине. Получив благословение выборного наставника, молодые собрали нехитрый невестин скарб и убыли в Тверь.
[1811] Пансион Брандта был заведением сугубо немецким, и большинство его воспитанников составляли дети небогатых немецких дворян и русских чиновников. Французов здесь не любили, поляков (полячишек!), наполеоновских подголосков, презирали. Влодзимеж Осадковский (то есть, разумеется, Владимир) неожиданно оказался на положении изгоя и вынужден был отстаивать свое достоинство с помощью кулаков. О его синяках узнал отчим и надумал изменить ситуацию кардинально, усыновив мальчика и дав ему свою русскую фамилию. Согласия Влодзимежа на этот счет не спросили, и он обнаружил, что превращается в Собакина, когда необходимые бумаги уже выправили и не хватало только какой-то формальности.
Влодзимеж встретил новость с видимым безразличием, но назавтра вышел прогуляться перед обедом и домой не вернулся. (Было, было во всем этом нечто, что заставляет вспомнить его прадеда Тадеуша!) Он перешел границу Варшавского герцогства, несколько месяцев скитался по польским весям, голодал и, наконец, прибился к стоящему в Сувалках гусарскому полку. А летом следующего года вместе с полком пересек границу в обратном направлении.
Глава КАКО (XV),
Вахмистр Илья Усов, недавно вернувшийся с очередной турецкой войны, пораженный, не сразу нашел, что сказать, — только схватился за бока и расхохотался, — когда соседский Степка, пригульный сын вдовы Пелагеи, носивший из-за упрямства своего прозвище Бычок, явился свататься к его старшей дочери Агрипине. Мальчишка брякнул о цели визита с порога и теперь жался в дверях, переминаясь с ноги на ногу. В чекмене с чужого плеча (вдвое шире, чем нужно), высоком кивере, добытом по случаю, потертых портках и тускло блестящих, смазанных салом, но дырявых сапогах Степка выглядел комично. Наряд дополняла сабля-полумесяц.
— А ятаган ты у султана отбил? — поинтересовался вахмистр, не приглашая пройти в горницу. — Должно быть, он, болезный, как увидел ведро на твоей голове, так сразу и побросал оружие. А что ты пистолеты его не подобрал?
— Вам бы посмеяться, дядя Илья... — пробормотал Степка. — А я по делу пришел.
И как нарочно шмыгнул носом.
— Сопли подотри, — посоветовал Усов. — Дело твое глупое. Агрипину я за тебя, понятно, не отдам. Потому как. во-первых, ты молокосос, а во-вторых, голь бесштанная. То, что вы вместе на дворе пятками сверкали, еще не повод свататься.
— Значит, отказываете мне?
— Ох, и догадлив! А коли о чем другом поговорить хочешь, так заходи, — наконец сделал Илья Ефимович приглашающий жест, — сядем, поговорим как казак с казаком, горилки тебе налью...
— Значит, отказываете? — повторил Степка, криво улыбнулся, развернулся на каблуках. -- Все равно увезу! — бросил напоследок и ушел, отчаянно топая.
— Хорош... — молвил ему вслед вахмистр. И крикнул: — Груша, поди сюда!
Дочь явилась тотчас, словно стояла под дверью (она и вправду там стояла).
— Слышала, конечно, и все знаешь, — сказал Илья Ефимович. — А думаешь что?
— Отдайте меня за Степана... — прошептала она мертвыми губами.
— Чего?.. — Усов решил, что ослышался.
— Отдайте...
— Дура! — Вахмистр аж задохнулся от возмущения. — Пошла вон! Раз так, я тебе жениха сам найду. И чтобы носа не высовывала из дому! — проорал он вслед выбежавшей дочери и добавил уже тише, как бы про себя: — А то позору потом не оберешься...
Но без позора не обошлось — тяжкого, жестокого позора. Утром Илью Ефимовича разбудили громкие крики. Протер глаза, вышел на крыльцо и обмер: какие-то люди, пятясь задом, внесли дочь в калитку (голова моталась, как у тряпичного болвана) и положили на лавку под окном. С воплями мимо Ильи Ефимовича пробежала жена Анфиса, простоволосая, босая, а он все стоял на месте, как прибитый.
— Да живая, живая она, воды наглоталась, — сказал ему кто-то.
Усов кивнул, наклоняясь над дочерью. Она смотрела на него снизу мутным взглядом; кожа ее была неестественно белой, в мокрых пахнущих блевотиной волосах застряло репье...
Вечером Илья Ефимович явился на соседский двор. Степка, сильно пьяный, сидел за столом и размазывал глупые слезы.
— Вот что, соколик, — сказал Усов (потрясение его уже прошло и говорил он обычным тоном). — Даю тебе два года сроку. Станешь справным казаком, отдам за тебя Грушку... коли уж так. А срамить себя не позволю: тебя прибью, а ей на шею колун повешу. Топиться оно тоже уметь надо... [май 1812; сиван 5592; джумада I 1227]
Глава ЛЮДИ (XVI)
...Покойников французских никто не подвезет до их дому.
[июнь 1812; тамуз 5572; джумада II 1227] Ранним утром 12 (24) июня передовой отряд наполеоновской «Великой армии», триста польских гусар, переправился через Неман по наплавному мосту и углубился в русские пределы. За верными поляками шла гвардия, старая и молодая, шла кавалерия и шли пехотные полки, шли итальянцы, испанцы, баварцы, саксонцы, вестфальцы, принужденные к союзничеству пруссаки и австрийцы, мадьяры, бельгийцы, голландцы и опять поляки — их было, если не считать французов, больше всех: «Марш, марш, Домбровский!..» Начиналось то, что русские определили как нашествие двунадесяти языков.
Наполеон прибыл в войска накануне и, одетый в польский мундир, проехался вдоль берега. За покорением русских варваров, чего не удалось ни польскому Сигизмунду, ни шведскому Карлу и что им самим полагалось делом уже решенным, императору грезилась вожделенная Индия. Недавно он заметил (для истории, разумеется): «Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва...»
На закате войска, не встретив сопротивления, заняли Ковно. Польское население ликовало: цветы летели под копыта коней, и в окнах появились невесть откуда взявшиеся полотна с вензелем французского императора. Русских не было видно вовсе. Несколько мелких инцидентов не омрачили атмосферу польского восторга — к примеру, на одном из балконов возник человек в кальсонах и прицелился, но прежде, чем выстрелил, получил пулю. Вошедшим в дом солдатам остаюсь принести соболезнование новоиспеченной вдове.
Въехавший в город с гусарским обозом Влодзимеж застал мать над остывающим трупом Собакина. Странное чувство, совместившее жалость и отвращение, испытал он. Захотелось сейчас же покинуть родной дом, но сделать это было невозможно. И Влодзимеж, мужчина четырнадцати с половиной лет от роду, явился среди ночи к гробовщику и поднял на рассвете могильщиков. Собакина предали земле до полудня. На кладбище Влодзимеж наспех простился с матерью, неловко поцеловав ее в щеку и не дав обнять себя, и поспешил вслед ушедшему на восток полку.
«Великая армия», вдвое с лишним превосходящая числом противника, устремилась в глубь России, поначалу сдерживаемая лишь ограниченностью собственных возможностей к передвижению. Русские, которые ожидали войны на протяжении, по крайней мере, последних недель, непостижимым образом оказались к ней не готовы (через 129 лет, день в день почти, история повторится). Поручик Денис Шульц узнал о вторжении, находясь в Динабурге при запасных батальонах Екатеринбургского полка, сменившего название с мушкетерского на пехотный. Месяц назад он просил письмом жену Лизоньку, которая, будучи опять в положении, гостила с сыном у родителей в Риге, поторопиться с отъездом в Воронеж. Теперь же был рад, что отъезд не состоялся, ибо справедливо полагал, что нет ничего хуже для беременной, как попасть между враждующими армиями. Он надеялся, что французы на Ригу не пойдут, а если и пойдут — не станут же они воевать с женщинами?! (Забегая вперед: франко-прусский корпус Макдональда — того самого, битого Суворовым при Треббин, — потоптался под Ригой, но овладеть городом не сумел.) Убавив тревогу за судьбу семьи, Шульц целиком отдался делам похода; даром что аудитор — он ощущал себя боевым офицером. Екатеринбургский полк отступал вместе со всей Первой армией, которой командовал военный министр Барклай-де-Толли, через Дриссу и Полоцк к Витебску и далее, к Смоленску, на соединение со Второй армией Багратиона.