Владислав Петров – Азбучные истины (страница 22)

Уже двенадцать лет Юхан-Иван жил на вольном поселении, бабу себе завел, детишек прижил, а все грезились ему изумрудные лужайки в родовом поместье Тальков в Сконе. Понемногу пристрастился к вину, и, когда выпивал, видения становились такими яркими, что затмевали собой неприглядную, порой отвратительную явь. Если зафиксировать момент, когда Юхана-Ивана настигло известие о смерти Петра Федоровича, то мы увидим его посреди нечистой избы, за столом с какими-то объедками: трапеза закончена, но водка не допита. Он сидит, одетый кое-как, уставивши глаза на глиняный штоф, будто сверлит в нем дырочку, и рука, которая тянется к штофу, чуть-чуть дрожит. Ему сорок семь лет, он несчастен и уже почти старик — неровно стриженная седая борода говорит об этом красноречивее любых слов. Две веши отличают его от местных стариков — сильный акцент, выдающий иноземца, и неистовая приверженность лютеранскому вероисповеданию. Молится он в одиночестве, крепко запирая дверь, но детишки подсматривают за ним в щелочку, прыскают в кулачки, когда он входит в особый азарт. Окружающие, тоже все больше ссыльные (и среди них есть с рваными ноздрями), и даже собственная баба считают его полоумным; потому, наверное, и не прирезали до сих пор, — какой с такого спрос? — хотя во хмелю он бывает назойлив и ругает все русское; а каторжники как на подбор патриоты и всегда готовы увидеть корень всех бед в немчуре.

А если мгновенно перенести взгляд из Тобольска в Москву, с Юхана-Ивана на его сына Антона, рожденного уже без отца, то можно узреть картину куда приятнее. Это хорошо одетый юноша пятнадцати лет с нежным, как у девушки, лицом, ученик разночинной гимназии при Московском университете, которому профессора прочат будущее. Фамилию он носит дедову, и крещен предусмотрительно по православному обряду — в ярославской церкви Николы Мокрого, что украшал изразцами Никита Хлябин. Об отце знает, что тот некогда отбыл в путешествие за Урал и почему-то не вернулся. Мать Антона умерла лет десять тому назад, после переезда в Москву, миниатюру с ее портретом он носит на шее. Воспитывает Антона дед, а точнее — вывезенная из Ярославля русская мамка Василиса, с которой дед живет в безбрачной связи; от нее Антон перенял ярославское оканье (отличное от архангельского модуляциями), изрядно, впрочем, смягченное уроками элоквенции. Василиса закармливает Антона блинами и, как наседка малого цыпленка, ограждает от всяческих невзгод.

А если из Москвы переместиться на юг Швеции, к столь желанным сердцу Юхана Адольфа Талька зеленым лужайкам, то можно увидеть, как немилостиво обошлась фортуна с негоциантами Ивановыми. Их судно под одноименным названием, едва прошли Борнхольм, попало в шторм, дало течь и затонуло в виду полуострова Сконе. Тех, кому удалось спастись, приютили местные рыбаки. На второй день к берегу прибило останки «Фортуны», и среди них Григорий нашел свой сундучок, а в нем песочные часы с надписью МЕMENTО МORI. Часть кормы и бизань-мачта с обломками гака и гафеля до сих пор лежат на песке, и Григорий зачем-то каждый день ходит на них смотреть. Ивановы разорены — но о самом страшном Григорий еще нЕ знает: в день гибели «Фортуны» пожар уничтожил пакгаузы на острове Буяне, и купец Иван Иванович Иванов сгорел, спасая свое добро.

[1764] А если перенестись не только в пространстве, но и во времени на два года вперед, то можно подгадать к единственной встрече отца, освобожденного из сибирской ссылки с указанием покинуть пределы России, и семнадцатилетнего сына, который выглядит мальчишкой, хотя и отрастил над верхней губой полоску усов. Оба не знают что говорить, и сына эта встреча оставляет безучастным: он не хочет верить, что человек с грубыми ладонями, на которых линии судьбы превратились в трещины, — его отец; Антону неприятны исходящие от человека запахи вина и дешевого табака. Позже, однако, потухший взгляд обретенного и тут же потерянного отца будет его преследовать, он станет корить себя за равнодушие и даже постфактум мысленно нарисует романтический образ путешественника и этот образ полюбит — но поправить ничего уже будет нельзя. На прощание отец снимет с себя и наденет на шею сыну цепочку, на которой в пику ненавистной Елизавете, дщери Петровой, носил серебряную полтину с изображением свергнутого Иоанна Антоновича. Дед Брюн, когда экипаж с зятем исчезнет из глаз, сорвет цепочку с шеи внука и швырнет в кусты, ибо он еще не забыл, как по вступлении на престол Елизаветы истреблялась память о бедном младенце-императоре и как за одно хранение такой денежки можно было угодить туда, откуда воротился Юхан Адольф Тальк, он же — Иван Тальков. Антон после отыщет крамольную полтину и будет тайком разглядывать лик царственного ребенка, ничего не зная о нем и не решаясь задавать вопросы.

А если бы он мог в этот вечер перенестись из Москвы в Шлиссельбург и стать свидетелем тамошних событий, то кое-что, наверное, узнал бы. Ибо в грядущую ночь (без одного дня через два года после удушения Петра III) предстояло оборваться жизни Иоанна Антоновича. Впрочем, узнать — еще не значит понять. Молодой солдат Шлиссельбургского гарнизона Егор Горелов был очевидцем происшедшего, но мало что понял. Заполночь гарнизон подняли по тревоге и велели занять позиции подле каземата. Кого обороняют, Егор, конечно, не ведал. В неприятеле гарнизонные с удивлением опознали караульную команду под водительством подпоручика Василия Мировича. Но делать нечего: офицеры отдали приказ, и началась ружейная пальба.

— Освободите государя-императора, и кончим миром! — кричал Мирович. — Иначе я прикажу стрелять из пушки!

— У нас не государь, а государыня! — отвечал ему князь Чурмантьев, главный пристав при Иоанне Антоновиче.

Опять Егор ничего не понял. Но пушку в самом деле развернули в их сторону. Гарнизонные впали в волнение и замешательство. И тогда офицеры Чекин и Власьев исполнили инструкцию Екатерины: «Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командой или один... и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать». Беднягу зарезали бритвой и таким хирургическим путем ликвидировали смысл мятежа: свершилось второе цареубийство за недолгое царствование Фигхен. Егор видел ту бритву: валялась на песке у входа в каземат.

Мирович, убедившись, что Иоанн Антонович мертв, сдался. В Санкт-Петербург, к императрице, помчались курьеры. Труп из каземата вынесли и второпях зарыли у крепостной стены. Мировича без проволочек казнили, пошедших за ним солдат отправили на каторгу, а прочих разбросали по дальним гарнизонам. В ноябре Егор Горелов прибыл в Оренбург.

А Григорий Иванов месяц спустя сошел с корабля в итальянском Ливорно.

С места гибели «Фортуны» он пешком добрался до Мальмё; там в портовом кабаке познакомился с архангельским подкормщиком Аверкием Волокутовым. В прошлогоднем августе трехмачтовая лодья Аверкия наскочила у Груманта на водопоймину. Прыгали в воду кто в чем был. Выбравшись на твердую землю, подались на запад в надежде встретить зверобоев, но только ноги сбили. Когда поняли, что обречены на зимовку, стали делать припасы (благо непуганый тюлень подпускал человека с камнем вплотную) и строить из плавника хижину. Но от цинги не спаслись; с наступлением морозов начались смерти. Продолбить могилы в крепком, как железо, грунте не хватало сил, и замороженных, лишенных одежды покойников заваливали камнями. Песцы, чуя мертвечину, безбоязненно возились у тех завалов. По весне на последних живых наткнулись норвеги, пришедшие на Грумант бить моржа. С ними Аверкий приплыл в Тронхейм, там нанялся матросом на датский бриг «Оденсе», ходивший вдоль побережья Северного моря, и в этом качестве оказался в Мальмё в один день с Григорием.

Сама судьба свела их: слово за слово, и уговорил Аверкий Григория поступить матросом на «Оденсе». Они проплавали вместе два года, накопили деньжат и подумывали о возвращении домой, когда в сентябре 1764-го их корабль пришвартовался в порту Копенгагена по соседству с идущим в Ливорно русским фрегатом «Святой Николай». Принадлежал фрегат знакомцам Григория — братьям Володимеровым. От них Григорий узнал, что отчим погиб, а сестры бедствуют, и напросился к Володимеровым в приказчики — что искать дома в нищете своей? А с Аверкия, затосковавшего по родным краям, взял строгую клятву, что, прибывши в Санкт-Петербург, тот разыщет сестер и передаст им деньги. Аверкий поцеловал крест, они обнялись и расстались. И часы брата Меркурио отправились в страну, откуда начали свое путешествие.

В декабрьский день, когда Григорий торговал в Ливорно итальянское тонкое стекло, Аверкий слушал в Петербурге горестную историю сестер Ивановых. Уходя, вдруг сказал старшей, Наденьке:

— Уезжаю в Архангельск проведать батюшку. Вернусь после Святок, приду свататься. Дождешься?

Она еле слышно ойкнула.

Аверкий вышел на улицу. Шапку держал в руках, но того не замечал.

— Эй, уши отморозишь! — толкнул его под руку бойкий мужичок с плотницкой сумкой через плечо.

— Да, да... ага... — кивнул Аверкий.