Владислав Петров – Азбучные истины (страница 24)
Марьянина, Татьяна, жена Никодима Марьянина, швея в мастерских императорских театров.
Махмуд (Георгий), прапрадед Али. Родился в албанской христианской семье; при крещении получил имя Георгий. Мальчиком был насильственно обращен в ислам и определен в янычары. Храбро бился в 1683 г. под Веной, в 1696 г. в Азове и в 1697 г. у Зенты, где его лицо изуродовала австрийская пуля (уж не выпустил ли ту пулю Тадеуш Осадковский?). Сражения, где ему довелось отличиться, были турками проиграны, и он не добыл ни славы, ни состояния, но зато получил по ранению свободу от янычарского рабства и женился на дочери кузнеца, отдав за нее почти все свои накопления. Жена боялась его обличья и плакала от отвращения, когда он к ней приближался. После рождения сына покинул дом и ушел странствовать со случайными попутчиками. Передвигался от города к городу, пересекал границы; его страшным лицом с вырванной левой щекой пугали детей. Так он дошел до Мекки, где стал дервишем-календером. Далее его следы теряются.
Параскева, дочь Григория Иванова и Йованки, трех лет.
Перпетуя, вдовая казачка, невенчанная жена Егора Горелова.
Потапов, Николай, сын Архипа и Серафимы Потаповых, шести лет.
Потапова, Серафима, жена Архипа Потапова, солдатская дочь.
Петрович, Марко, отец Йованки, жены Григория Иванова. Старейшина черногорского села Острог, близ которого 5 сентября 1768 г. турки разбили войско черногорского правителя Степана Малого.
Силантьев, Карп, письмоводитель в московской Серпуховской части. Отец Екатерины Брюн, дед Михаила Брюна. Умер в чуму весной 1771 г.
Улдуз, третья и самая красивая жена Мансура, мать Исмаила. Другие жены ее недолюбливали. Пережила мужа на две недели. Умирала мучительно, изо рта текла черная кровь. Об отравлении думали многие, но все промолчали.
Фарук, сын Мадины, внук Кемаля и Зухры, отец Мансура. Жил скучно, ничего примечательного не совершил.
Хасан, сын Махмуда, отец Улдуз. Большую часть жизни крестьянствовал. Был беден подобно своему отцу, однако ему повезло произвести на свет пять дочерей. Всех взяли в жены уважаемые люди, и смерть он встретил обеспеченным человеком.
Глава Ё (X),
В два часа пополуночи отряд конфедератов численностью в пятьдесят сабель вошел в деревушку Валуйки под Ковелем, где русским командованием был оставлен для охраны дороги гарнизон в два десятка человек во главе с прапорщиком Потаповым. Часовые подняли тревогу с опозданием; солдаты выскакивали на улицу в одном белье и тут же падали мертвыми в весеннюю слякоть. Немногие, избежавшие мгновенной гибели, в панике носились между домами. Украинское население деревушки затаилось, резонно полагая, что не следует обозначать своего участия в событиях на чьей-либо стороне. В минуты все было кончено, и плененные русские предстали перед командиром польского отряда паном Чапским.
— Есть ли среди вас офицеры? — спросил пан Чапский по-русски без акцента — совсем недавно он носил мундир русского поручика и даже отличился в Семилетней войне при взятии Кольберга; шитье его кафтана играло в свете факелов, но лицо под широкополой шляпой оставалось в тени.
— Я офицер, прапорщик Потапов. — Прапорщик был бос, в разодранной рубахе, на шее набухал свежий рубец.
— Офицер, и без шпаги! Стыдно! — бросил с усмешкой Чапский. — Ваши солдаты могут идти в Россию, по домам. Развяжите им руки! — приказал он и потерял к солдатам интерес. — А вас, прапорщик, придется повесить на воротах!
Конфедераты, оскальзываясь, поволокли Потапова по грязи. Русские солдаты между тем топтались на месте.
— Вы свободны, — повторил Чапский. — Уходите, и чтобы я больше вас здесь не видел. Или я передумаю.
И развернул лошадь так, чтобы оказаться к ним спиной. Принесли веревку, перекинули через перекладину.
— Ваше благородие, ваше благородие...
Чапский обернулся. Солдаты, оказывается, никуда не ушли, и один из них, пожилой, трогал его за сапог.
— Ваше благородие. — повторил солдат. — Не можно нам так уйти. Вели повесить нас вместе с прапорщиком.
— Вместо прапорщика? — переспросил Чапский, сделав вид, что не расслышал.
— А хоть бы и вместо, — сказал солдат.
— Постойте! — махнул пан конфедератам, которые уже набросили петлю на шею Потапова и ждали команды. — Ведите его ко мне!
Прапорщика вынули из петли, подвели на негнущихся ногах к Чапскому. Пан положил руку в перчатке на плечо пожилого солдата.
— Вот он желает быть повешенным вместо вас. Вы согласны, господин офицер?
Потапов молчал, не поднимая глаз.
— Повесить этого, раз уж он так хочет! — Пан кивнул на солдата. — А вы, прапорщик, свободны. Хотите, стойте и смотрите, а хотите, идите на все четыре стороны...
— Прощайте, братцы, простите, если что... Помолитесь за раба Божьего Николая! — кричал солдат, пока ему надевали петлю на шею.
А потом задергался на виселице; другие солдаты, упав на колени, крестились, а прапорщик Потапов стоял столбом. На рассвете пошел снег и сделал усы повешенного солдата кипенно белыми.
Григорий Иванов, сын туркмена и армянки, считающий себя русским, недавний житель Венецианской республики, а теперь подданный правителя Черногории Степана Малого, наблюдал с адриатическою берега, как шлюпки с отрядом генерала Долгорукова приближаются к стоящему на открытом рейде русскому фрегату. Наконец Григорий повернулся на каблуках и направился к ожидавшим его всадникам.
И пока они скачут в Цетине, к черногорскому правителю, который не перечит, когда его отождествляют с русским царем Петром III? самое время рассказать, как Григорий оказался в этих далеких от России краях и что здесь делал своеобразный русский спецназ, всего-то двадцать шесть человек, однако во главе с генералом, героем Семилетней войны.
Пока братья Володимеровы грузились в Ливорно стеклом да мебелью? Григорий свел знакомство с человеком, который называл себя немецким бароном, но по-русски говорил слишком чисто для немца. Барон как раз искал себе попутчика для путешествия по Италии; он был богат и алкал приключений. Вдвоем они изъездили Тоскану, побывали в Риме и наконец приехали в Венецию, где барон раскрылся как агент Секретной экспедиции при русском Сенате и засим отбыл в неизвестном направлении, а Григорию велел собирать сведения о настроениях в Венецианской республике и дожидаться инструкций.
Летом 1767-го Венеции достигли слухи о прибытии в близкую Черногорию под именем Степана Малого русского царя Петра III, а уже в октябре собранная в Цетине скупщина провозгласила самозванца государем. Петербург переполошился: в происходящем увидели антирусскую интригу, однако терялись в догадках, кто строит козни — Австрия, Пруссия, Польша или, не дай Бог, собственная хорошо скрытая оппозиция. Самозванец, однако, все запутал, объявив о желании привести свой народ в русское подданство, что не на шутку перепугало Венецию и Турцию, имевших на Черногорию свои виды.
Многие головы пошли крутом: Степан-Петр, сочетал в себе (если верить ему) союзника России и угрозу (если исходить из подозрений русского двора) российскому престолу. В декабре Григорий получил из Секретной экспедиции указание ехать в Черногорию, дабы разведать все на месте. Одетый в турецкое платье, он пересек Адриатику на подгоняемом сирокко рыбацком суденышке и, сойдя на берег залива Бока Которская в венецианской Албании, отправился по узкой дороге в монастырь Брчели, где среди монахов были русские; часы иезуита Меркурио соседствовали в его дорожной сумке с караваем хлеба, ломтем окорока и бутылкой вина. Когда до монастыря было рукой подать, Григория нагнал отряд во главе с облаченным в немецкое платье сухощавым, прямо сидящим в седле человеком с продолговатым в оспинках лицом. Это и был самозванец, направлявшийся в Брчели на молебен.
Поначалу Григория приняли за турецкого шпиона и хотели расстрелять на краю пропасти; тогда пришлось ему заговорить по-русски и сказать, кто он и как сюда попал. Доложили Степану-Петру, тот пожелал говорить с ним наедине.
— Видел ли ты меня в Санкт-Петербурге? Узнаёшь ли меня? — спросил Степан-Петр, старательно выговаривая русские слова.
Григорий оглянулся на гарцующих в стороне всадников.
— Узнаю, государь, — сказал, опустив голову.
Самозванец наморщил лоб;
— Не бойся. Я люблю русских и тебя не обижу. Сделай одолжение: повтори это митрополиту, когда приедем в монастырь. — Он поднял руку, и всадники, повинуясь жесту, направились к ним. Когда они приблизились, самозванец что-то быстро сказал по-сербски, а потом пояснил Григорию: — Я зачислил тебя в свиту, ибо тоже помню, как ты был при дворе... моем дворе...
В монастыре Григория подвели к престарелому митрополиту Савве; тот слушал внимательно, кивал благосклонно. Когда после трех дней беспрерывных молитв отряд вернулся в Цетине, весть о русском, прибывшем к Степану-Петру из Санкт-Петербурга, прибежала впереди них. Григорию выказывали почтение, но ни на секунду не оставляли одного. При случае он сказал об этом Степану-Петру:
— Государь, прикажи не следить за мной. Я послан узнать, кто принял на себя имя русского царя, но узнал в тебе Петра. Теперь мне некуда бежать.
Самозванец усмехнулся и произнес раздельно по слогам: