Владислав Петров – Азбучные истины (страница 21)
На протяжении этого слаженного дуэта Иосиф бен-Иаков ни разу не пошевелился и не дрогнул веками. Парочка выговорилась и стояла в замешательстве; даже слуге показалось, что хозяин заснул. Иосиф сидел, вдавив затылок в подголовник кресла, и лишь по тому, что западала, повинуясь дыханию, пергаментная кожа у ключиц, становилось ясно, что он еще жив.
— Вашего сына убили русские солдаты, — произнес мужчина пугающе отчетливо, надеясь, что повторенное еще раз страшное известие всколыхнет старика.
Но Иосиф бен-Иаков ничего не ответил. Тогда слуга решился прикоснуться к его плечу.
— Пусть остается, — вдруг, будто именно этого и ждал, сказал Иосиф. — Денег дай им, сколько попросят. И пусть уезжают, уезжают, ни минуты не задерживаются...
Мужчина и женщина бросились целовать ему руки. Он спрятал их под плед и так сидел, пока гости не удалились.
Их рассказ был чистой правдой. Иоганна Фредерика закололи солдаты, когда, понукаемый слухами о жестокостях русских, он устремился с женой и двухмесячным сыном вслед за отступающей армией Фридриха. Его тело закопали неподалеку от Цорндорфа, где накануне состоялась едва ли не самая беспощадная битва Семилетней войны. Русская пехота пропустила сквозь свои порядки знаменитую прусскую кавалерию генерала Зейдлица, а затем сомкнула ряды; остатки конницы едва унесли копыта, но и русские, принявшие ее натиск, полегли почти все.
Солдаты убивать Иоганна Фредерика не собирались, но им нужна была лошадь, чтобы везти раненого товарища, а Иоганн Фредерик не желал уступать, потому что у жены пропало молоко, сын заходился в крике и он торопился доехать до места, где имеется пригодная ребенку еда. Русские тоже спешили, поэтому просто оттолкнули его и выдернули из коляски жену и сына. Он этого не стерпел, ударил солдата, и тот без раздумий ткнул его в грудь багинетом.
Но товарища своего, одного из тех, кто встретил прусскую кавалерию, солдаты все равно не спасли: он умер, пока они убивали Иоганна Фредерика, и был наскоро зарыт у дороги. Заодно солдаты присыпали землей Иоганна Фредерика — и словно винясь за содеянное, усадили в коляску окаменевшую от горя и ужаса новоявленную вдову и довезли до ближайшего селения. Там, наконец, Изабелла заплакала — но тихо, чтобы не напугать ребенка. По русскому солдату Захару никто слезы не проронил: он был одинок, а в памяти товарищей его смерть заслонили другие смерти.
Следующей весной земля обнажила плохо закопанные останки, и над ними потрудились лисы. Позже на захоронение набрели местные жители, собрали косточки в ящик и отнесли на кладбище. Пришел пастор, и два незнакомых при жизни человека — обрезанный еврей, не справлявший субботу, и православный, далекий от христианских заповедей. — упокоились в общей могиле под протестантскую молитву. [март 1763; нисан 5523: рамадан 1176]
Глава ЕСТЬ (VIII),
Сам, Господи, и нам сопутствуй в плавании, всякий бурный ветер утиши и будь Помощником и Заступником, ибо Ты Бог Благий и любящий человеков...
[июнь 1762; тамуз 5522; зу-л-хиджа 1175] Начало года выдалось для Ивана Ивановича Иванова удачным. Исполнилась мечта: выбился в первую гильдию и получил право на заморскую торговлю — а то прямо изнывало купеческое сердце, когда видел, как грузятся стоящие у пристани корабли. Давно хотел снарядить собственный корабль, чтобы возить товары к голландцам и англичанам, чьи суда расталкивали друг друга у петербургского причала. Иван Иванович как-то справился у знакомого чиновника в Гильдейском доме, сколько русских купцов плавают в Европу, и оказалось, что не более ста, а если русские суда считать, то совсем обидная цифра получалась — около пятнадцати. В иной день одних англичан стояло в порту не меньше. А по всему выходило, что самим возить товар выгоднее. Туда — парусину, лен, пеньку, сало, воск, юфть, железо, мачтовый лес и мало ли еще что; обратно — кофе, сахар, вина, изделия разные...
Идеей этой Иван Иванович увлек пасынка Григория. Парень вырос хоть куда, жаль, лицом темен. Сам Иван Иванович происходил из поморов, носил, пока не облысел, льняную шевелюру, и три дочки его родились со светлыми волосами. На их фоне Григорий и вовсе был, как арап; впрочем, выговор имел таков, что архангельские мужики принимали за своего. Мать умерла, родив Григорию трех сестер; растил его Иван Иванович и, кроме поморского выговора, передал пасынку много чего полезного, и среди прочего основательность характера, умение никогда не роптать и в любой ситуации желать большего. Работали оба от зари до зари — с того и дело спорилось. На острове Буяне, что после очередного наводнения восстал из воды у левого берега Малой Невки, Иван Иванович купил пеньковый амбар, а на переполненной товарами Бирже сумел, подмазав нужного чиновника из Коммерц-коллегии, получить за недорого место для хранения сала и воска. В общем, было что везти за море, жаль свободных денег, чтобы купить корабль, не водилось. Но так не терпелось Ивану Ивановичу и Григорию сделаться негоциантами, что не стали они ждать, а заняли деньги под грабительские проценты у английского коммерсанта Табла, купили видавшую виды посудину под названием «Фортуна», наняли команду из милых сердцу Ивана Ивановича поморов и — с Богом! — к Зундскому проливу. Григорий взошел на корабль, часы брата Меркурио, взятые на память об отчем доме, лежали в его багаже. Иван Иванович ронял с причала умильные слезы и крестил кильватерный след.
Было это 27 июня по юлианскому календарю, что соответствует 9 июля по григорианскому, солнце почти не заходило, мягкое покрывало белых ночей окутывало Санкт-Петербург и окрестности. А в пять утра следующего дня офицер, облик которого не оставлял сомнений в его отваге, вошел в спальню, где, разметавшись на подушках, спала молодая женщина, тронул ее за плечо и сказал с простотою римлянина:
— Вставайте! Все готово, чтобы провозгласить вас.
Офицер тот был Алексей Орлов, а женщина — императрица Екатерина Алексеевна, в недавнем прошлом Фигхен, которая когда-то в Штеттине слушала игру на клавесине Иоганна Фредерика, когда-то в Митаве проехала мимо Матвея Потапова и когда-то вышла замуж в один день с валашкой Терезой. Сына Терезы, пятнадцатилетнего гимназиста Владимира, затянуло в толпу на площади у Казанского собора, и он стад свидетелем того, как падают на колени перед Фигхен солдаты Преображенского полка. В тот же день появился манифест, объявлявший Екатерину единой и самодержавной государыней. Переворот прошел без кровопролития, пострадали разве что дядя свергнутого императора принц Георг Голштинский и его супруга, принцесса. Народ с воплями: «Бей немцев!» ворвался в их дом, всласть погромил да пограбил; даже с белых пальчиков принцессы сорвали кольца, но, слава Богу, никого не убили. Ученик плотника при Адмиралтейств-коллегии Никодим, сын чухонки Марьяны и потому Марьянин, был в той толпе, но ничего ему не досталось, только бока намяли.
Петр III весь день провел в Петергофе. О, как ошиблась Елизавета Петровна в выборе наследника: всего-то умел бедняга, что пьянствовать, играть в солдатики да глупо развратничать. Великие победы, одержанные Россией в Семилетней войне, оказались напрасны. Петр после смерти тетки вернул разгромленной Пруссии завоеванные территории (в том числе Померанию вместе с родиной Фигхен Штеттином) и, чтобы Фридриху II было чем воевать с австрийцами, переодел в прусские мундиры русских солдат — тех самых, что уничтожили армию прусского короля.
...Лишь к вечеру свергнутый монарх собрался слухом и направился в Кронштадт, чтобы оттуда начать борьбу за возвращение утраченного престола. В час ночи маленькая флотилия, состоявшая из галеры и яхты, подошла к стене кронштадтской крепости.
— Кто там? — окликнул сверху начальник караула.
— Император! — ответили с яхты.
— Нет больше императора! Отъезжайте!
Посудины отвалили от стены. С моря раздались истерические крики: свита Петра вообразила, что сейчас по ним начнут пальбу.
Офицер усмехнулся, повернулся спиной к морю и сказал стоявшему в сторонке капралу Архипу Потапову:
— Умер немецкий бог, теперь все будет по-нашему, по-русски. И жизнь наладится.
Но он был умный, этот капрал, и даже двойная порция водки, выданная час назад по случаю манифеста новой самодержицы, не сделала его глупее. «Ничего не изменится», — подумал он про себя, но вслух конечно же сказал:
— Так точно, ваше благородие!
На следующий день злополучный Петр отрекся от престола, а еще через неделю был задушен Алексеем Орловым — примерно так же, как сам душил в супружеской спальне крыс, предварительно объявленных вражескими лазутчиками.
В Тобольск весть о смерти третьего Петра пришла с месячным опозданием. Юхан Адольф Тальк, уже притерпевшийся отзываться на Ивана, воспринял ее с непритворным огорчением, ибо сразу по смерти Елизаветы Петровны обратился к новому императору с прошением о снисхождении и почему-то был уверен, что внук Карла XII не оставит его вниманием. Как раз с воцарением Петра III для него, в отличие от многих русских, события обрели логику: а то никак не мог понять, что заставило Швецию выступить в едином союзе с русскими против просвещенного немецкого монарха. И вот логика опять нарушилась, а надежды обратились в прах.