Владислав Петров – Азбучные истины (страница 20)

Выбрались через окно, поскакали вдвоем на его лошади. Прасковья прижималась грудью к спине корнета, и где-то сбоку болтался узел с ее платьями и рубашками.

Хватились Прасковьи не сразу и не сразу поняли, кто виноват. Хотели броситься в погоню, да Алексей Смурный поворошил нижнюю рубаху внучки с пятнами крови — такие вывешивают после брачной ночи на потребу дотошным гостям, — по-стариковски досадливо крякнул и преследовать похитителя запретил.

Позор подкосил старика. Он ни разу более не произнес имени внучки, но все сидел на лавке у окна и смотрел на дорогу — ждал. И однажды его нашли на этой лавке неживым.

А Петр Рябцев честно, как обещал, довез Прасковью до Петербурга. Но, по мере приближения к столице, ощущал все растущую неловкость и часто представлял, как вознегодует отец, как захлопает глазами, не понимая, в чем дело. мать, как отнесутся к дурно воспитанной простолюдинке товарищи по новому полку... Думая обо всех этих неудобствах, он раздражался от взятой на себя обузы и перед самым Петербургом совсем уж точно решил, что жениться не будет, а поселит Прасковью где-нибудь рядом с собой и станет навещать, и денег давать, чтобы ни в чем не нуждалась.

Но даже это благое желание нс осуществилось. Едва Петруша и Прасковья вошли в квартиру на Васильевском острове, старший Рябцев без объяснений понял, что к чему. Было поздно уже, но он властно велел сыну ехать в полк и, когда дверь за Петрушей закрылась, вывел Прасковью на улицу, посалил в коляску и повез куда-то. Все делалось в молчании, и такой ужас испытывала Прасковья, что не смела даже спросить об уготованной ей судьбе. Дрожала, как осиновый лист. Наконец коляска остановилась возле большого каменного дома. Инженер высалил девушку на мостовую, махнул рукой в сторону подъезда:

— Туда иди!

Она повернула голову к дому.

— Погоди, — сказал инженер и вложил ей в ладонь монету. — Тула иди! — Он опять показал на подъезд и прикоснулся тростью к плечу извозчика: — Поехали, любезный!

И Прасковья осталась одна. Улица, на которой она стояла, звалась Вознесенской, а в доме располагалось увеселительное заведение Анны Кунигунды Фелкер, более известной под прозвищем Дрезденша. Эта оборотистая дама приехала в Петербург наниматься в прислуги, однако занялась сводничеством. Дело оказалось прибыльным, и вскоре под дом свиданий был снят особняк, а из Германии выписаны девицы легкого поведения, знавшие, в отличие от местных непотребных девок, политес. Русскими Дрезденша тоже не брезговала, но оставляла лишь тех, которые без труда обучались соответствующему обхождению. Ведь среди съезжавшихся в дом на Вознесенской каждый вечер мужчин случались важные персоны.

С Невы дул студеный ветер. Прасковья стояла у подъезда, еще не сознавая, что Петруши больше не увидит. Тем временем дверь подъезда отворилась; вышедшая на улицу дама в меховом палантине строго оглядела Прасковью с головы до ног и спросила, что ей нужно.

— Наказали сюда итить, — сказала Прасковья.

Она подумала, что дама (таких прежде не видывала!) не меньше, чем графиня.

— Наказали? — хмыкнула дама (это была сама Дрезденша) и пошире распахнула дверь. — Ну раз наказали, заходи...

[1749] Девять месяцев спустя Прасковья родила сына — может, от Петруши Рябцева, а может, от немолодого усатого прапорщика, под которого ее подложила Дрезденша, дав обвыкнуться в заведении недельку. А может быть, если предположить, что не доносила месяц, ребенок был от голландского шкипера, или от солдата Преображенского полка Петра Дурново, или же — подымай выше! — от князя Бориса Васильевича Голицына, который забрал ее к себе и продержал целых три дня. Мальчика отдали на воспитание, и навешала его Прасковья раз в неделю. После родов она расцвела и пользовалась успехом; у нее появились дорогие наряды и кое-какие драгоценности. Мужчины, с которыми делила постель, противными не казались. Например, с асессором Краге прожила всю осень и декабрь почти семейно и горевала, когда его перевели из Петербурга. Потом ее вытребовал богатый купец Неплюев — тоже человек славный.

[1750] Из-под Неплюева ее и вытащила полиция, когда Елизавета Петровна велела публичные дома в столице прикрыть, а развратных девок заточить в Петропавловскую крепость. Так и сделали, разве что в крепости арестованные девки не поместились, и тогда их, собранных со всего города, общим числом пятьсот, перевели на прядильный двор, в Калинкину деревню, расположенную за Фонтанкой. Учинили сыск, прошлись по спине Дрезденши «кошками», переписали клиентов и ославили на весь свет, а кое-кого под смешки да перетолки насильно обвенчали с «соблазненными девицами»; иностранок отправили в родные края, русских, которые закоренелые, пожаловали ножными железами с замками, а прочих разослали по городам Оренбургской губернии, чем произвели в том крае великое волнение.

[1751] Телега, на которой Прасковья с двухлетним мальчиком Алешкой въехала в назначенный ей Орск, разминулась со свадебной процессией: купец Тихон Васильев венчался с Ириной, дочерью ротмистрши Косоротовой.

Это было время, когда Россия понемногу обретала черты той державы, без разрешения которой через семьдесят лет в Европе не посмеет выстрелить ни одна пушка.

Было людское море, огороженное плотинами азиатчины, сочетавшей монгольскую узду с византийским коварством; малые ручейки соединяли море с океаном. Петр Великий разрушил преграды, согласно национальным предпочтениям, одним махом, а не разобрав по камешку, — дабы употребить эти камешки для полезного строительства, как сделали бы европейцы на западе и китайцы на востоке.

Потоки понеслись к океану, заскрипели пересохшие колеса, заструилась в лоток мука. Все будет перемолото, иной раз — по праву судьбы — целые народы.

В середине века мощь этого потока еще неочевидна. Но она уже велика, и от русских правителей требуется лишь по мере способностей не мешать его движению. Можно творить августейшие глупости, вовсе не заниматься страной и даже, как та же Елизавета Петровна, не знать ее границ. Достаточно — не мешать.

Наконец-то из старого сундука извлекли песочные часы. Наденька Иванова сидела на ковре в родительском доме, переворачивала их помногу раз кряду, смотрела, как сыплется песок...

[1763] Ранней весной, в первый день таяния снега Иосиф бен-Иаков сидел, как обычно, у огня, в кресле, укрытый пледами, и дремал. Точно года своего рождения он не знал, но по всем подсчетам выходило, что ему никак не меньше девяноста пяти. Время его тянулось очень медленно, порой, останавливалось и застывало, потом нехотя трогалось и плелось до следующей непредсказуемой остановки. Оно напоминало престарелую клячу под управлением немощного возницы, которая, не докучай ей мухи, вряд ли когда вообще сдвинулась бы с места.

Последнюю свою тетрадь, десятую по счету, Иосиф заполнил лет пять назад и с тех пор ничего не делал, просто ждал смерти. Но смерть забыла о нем; или же она была в каком-то неподвластном разуму сговоре со временем. Может быть, ее опоздание стало мщением Иосифу за сделанное им открытие. Много лет он потратил на поиски истинной веры и твердо знал теперь, что нет ни Бога, ни дьявола и всем управляют люди; следовательно, спасение души было в том, чтобы верить в людей. Но люди были глупы и мелочны, и не оставалось надежды на то, что когда-нибудь они поумнеют и перестанут интересоваться пустяками. Старый Иосиф старался поменьше иметь с ними дел; он держал слугу ненамного моложе себя, который готовил еду, стирал белье и убирался в доме, — и более ни в ком не нуждался. К счастью, он был богат и мог купить себе полный покой. Из дому не выходил, по комнатам почти не передвигался: изредка его посещал раввин, и они о чем-то спорили — но о чем, мог знать только слуга, а он был нем, как рыба. После посещений раввина Иосиф разворачивал свиток Самуила Яковлева, но не читал, а вглядывался в извивы букв, будто хотел узреть потаенный, скрытый за ними смысл. За этим занятием он засыпал: рука, покрытая коричневыми пятнами, выпускала Тору, и она с легким шелестом струилась на пол. Тогда входил слуга, с кряхтением опускался на колени и сворачивал свиток.

Именно в такой момент на улице заскрипели полозья. Слуга увидел в окно, как из саней выбрились и направились к дому мужчина, женщина и мальчик лет пяти. Опережая стук в дверь, он поплелся открывать. При виде его мужчина и женщина затараторили наперебой, а мальчик, пока они говорили, сидел на корточках и большими черными глазами смотрел на слугу снизу вверх: слуга терпеливо выслушал, впустил их внутрь и велел подождать. Потом разбудил хозяина, и они, все также перебивая друг друга, повторили свой рассказ, из коего следовало, что мальчик по имени Фридрих Михаэль — это племянник мужчины, сын его сестры, а отец мальчика Иоганн — сын Иосифа бен-Иакова. И что они честно, после того, как русские солдаты убили бедного Иоганна, содержали его жену Изабеллу и сына, но жена Иоганна два года, как умерла («О, моя бедная сестра!» — простонал неожиданно мужчина), и воспитывать, а особенно содержать (тут уж простонала женщина) мальчика у них нет никакой возможности. Но, слава Богу, Изабелла оставила им адрес Иосифа, и они, понимая, что такой богатый, состоятельный и добрый человек не откажет, просят взять мальчика к себе («Ведь он ваш внук!» — простонали они в голос) и оплатить им его содержание («И содержание Изабеллы, которая все время болела и совсем не работала...» — пробормотала женщина; «О, моя бедная сестра...» — пробормотал мужчина).