Владислав Петров – Азбучные истины (страница 12)

Бумажной работой Андрей тяготился. Накануне известия о рождении дочери умудрился в одном месте приписать лишний нолик, зато в другом потерял сразу два и прибавил единичку; когда опомнился, ошибку искать поленился, намарал подходящую, как показалось, цифру, и вышло, будто при строительстве бомбардир-галиота израсходовали ценного казанского дуба вдвое сверх обычного. Дело раскрылось: заподозрили великое воровство, Военно-Морская канцелярия учинила розыск. Когда выяснилось, что в переполохе виновен писарь, негодяя приговорили отдать в солдаты, а прежде бить батогами.

Спас старый друг Яков Репьев, назначенный в хивинскую экспедицию прапорщиком — бросился к своему начальнику, озабоченному поиском знающих морское дело людей. Тем начальником был царский любимец сын кабардинского бека Девлет-Кизден-Мурза, после святого крещения Александр, по рождению получивший титул русского князя и фамилию Бекович-Черкасский, а по заслугам, за исследование берегов и составление карты Каспийского моря, звание капитана Преображенского полка. Петр вручил князю собственноручно писанную инструкцию, в коей первым пунктом значилось исследовать на предмет золота прежнее русло Амударьи и, если возможно, вернуть реку в естественные пределы. Ходжа Нефес, с которого все началось, обустраивался в это время в Татарской слободе, по соседству с домиком тезки Бековича-Черкасского — гангутского героя Девлета.

Что врал Репьев о талантах товарища, навсегда останется тайной, однако князь вступился за горе-писаря и затребовал в экспедицию. Таким образом судьба подобно качелям вознесла Андрея Трухникова над пропастью и вернула обратно уже в урядническом чине сержанта, в коем он и приехал в Москву, дабы повидаться с матушкой перед дальней дорогой.

При виде сына в новеньком с иголочки мундире и в коротком паричке, Дарья Ивановна оробела и вместо лелеемых укоризн, упала ему на грудь, запричитала нескладно. В голос ей запищал потревоженный высокими звуками младенчик. Андрей оставил мать, подошел, встал между люльками.

— Которая? — спросил растерянно; свертки в люльках были одинаковы. И неуверенно показал на хнычущего ребенка: — Эта?

Полез за пазуху, добыл сахарный пряник.

— Куда ж ей пряник-то? Рано еще! — всплеснула руками Дарья Ивановна. — Ты ее возьми, покачай, не бойся!

Андрей положил пряник на комод, наклонился над люлькой. Из-под обшитого тесьмой чепца таращились круглые глаза. Кисло пахло мокрыми пеленками. Он просунул руки под сверток, брезгливо поморщился, попав пальцами во влагу, и осторожно, не сгибая локтей, вытащил дочь из люльки. Одна и та же печать изумления запечатлелась на лицах — маленьком, не сформированном до конца, и большом, круглом, с порыжелыми от табака щегольскими усиками. Потом личико дочери, недовольной переменой положения, исказилось и превратилось в сплошной кричащий рот. Отец стоял, нелепо вытянув руки со свертком. Дарья Ивановна вмешалась, забрала внучку у сына, убаюкала. Тихон, словно понимая, что не до него сейчас, тихо пускал пузыри.

Для Дарьи Ивановны, вынужденной отвлекаться на малых детей, три дня, проведенные в Москве сыном, пролетели незаметно. Андрей маялся, раздражаясь от одного вида отчима. Набожный Архип Васильевич не расставайся с Евангелием, любимое выражение его было «не по-христиански». Андрей же, согласно новым веяниям, Бога всуе не поминал, обожал похабщину и, если приходилось выбирать между попойкой и посещением церкви, не колеблясь, выбирал попойку. В день отъезда он не утерпел: пока мать хлопотала, собирая провизию в дорогу, прервал на полуслове евангельские чтения и с нарочитыми подробностями рассказал отчиму, как матросы пользуют непотребных девок. Тот выслушал молча, не зная, как отвечать, только побагровел; а пасынок откинулся на стуле и молвил важно:

— Продолжайте, батюшка. На чем там остановились? Мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие?

Отчим охнул, сжат кулак так, что хрустнули пальцы. Однако сдержатся, сказал:

— Бог тебя простит!

Встал из-за стола, как будто ничего не случилось, и отправился в Охотный ряд договариваться с поставщиками. Вернулся к вечеру, когда пасынка след простыл. Дарья Ивановна никаких вопросов не задала, и зажили они прежней жизнью.

Андрей весь этот вечер провалялся в телеге, катящей по шляху, которым двадцать с лишком лет назад шел Карл фон Трауернихт. Под голову подложил ранец с тетрадями, перьями, чернильными склянками, тригонометрическими приспособлениями. Там же лежали песочные часы в футляре темного дерева, прихваченные из дому на память.

Ночь наступала теплая, тихая, умиротворенная. В такую даже самые беспокойные дети не тревожат своих пестунов. Крепко спал в Туле младенец Афанасий, рожденный с перепонкой между двумя пальцами на правой ноге правнук Готлиба Карла Иеронима по прозвищу Солдатик. Спал в Эдирне младенец Мансур, прапрапраправнук пана Стефана Осадковского. В Москве спали младенцы Тихон и Мария, внук целовальника с Земляного вала и внучка стрелецкого полуголовы. В «парадизе» русского царя Санкт-Питербурхе, на Городском острове, спал младенец Феодосий, внук флорентийца Кальвини, а вблизи недавно погорелого гостиного двора, в двух шагах от питейного заведения «Австерии», пускал во сне пузыри младенец Помпей. Отца Помпея, Петра Енебекова, прочили в хивинскую экспедицию капитаном, да как раз когда решалось дело, с ним случился удар. Выпил кофий, собираясь ехать в полк, вышел на крыльцо и упал — левая сторона тела вмиг одеревенела...

Сделали привал у небольшого озерца, развели костры, откашеварили. Под протяжное солдатское пение Андрей Трухников заснул и тоже обрел сходство с младенцем: рот раскрылся, брови сошлись к переносице...

Проснулся он бодрым и свежим. Солнце вставало прямо из воды, его отражение разлеталось тысячью осколков. Ранние птицы носились за стрекозами. У философов в такие утра иногда рождаются бессмертные мысли, которые облекаются в бессмертные фразы. Но сержант Андрей Трухников не имел склонности к отвлеченным размышлениям и просто завалился с трубкой на телегу. Славно было смотреть на ленивые облака, уплывающие за голову. О том, что осталось позади, уже не помнилось; жизнь состояла из будущего.

В той же расслабленной позе он лежал на носу лодки, которая выплывала из Волги в Каспий. Морем, оставляя на берегах отряды для постройки крепостей, доплыли до урочища Красные Воды, где князь полагал прежнее устье Амударьи. Отсюда в Хиву отправили посла в сопровождении малой охраны — тем демонстрируя мирные намерения: помнили, что трижды в последние годы просился хивинский хан Шах-Нияз в русское подданство. Но прошли все сроки, а от посла ни слуху ни духу. Тогда снарядили другое посольство, с надлежащим числом вооруженных людей под командой прапорщика Якова Репьева. Но азиатские пески опять поглотили русских без следа.

Туркмены-кочевники, извечные противники хана, доносили о военных приготовлениях Хивы. Князь оставил в Красных Водах гарнизон, а сам вернулся в Астрахань за новым войском. Трухников уже был взят адъютантом — он легко сносил походную жизнь, при том худо-бедно владел писарским ремеслом. Всю зиму готовили поход, к концу февраля явилось пополнение. В числе прибывших Трухников обнаружил Илью Косоротова. На радостях устроили гулянку, которая закончилась безобразной дракой. В донесении астраханского губернатора царю говорилось, что «подпрапорщик Косоротов попоено ругал майора мурзу Тевкелева, а майор Тевкелев нанес удар палкой по голове, отчего Косоротов вызвал его. При разделке Косоротов шпагой Тевкелева поколол несильно. Обоих взяли под арест, где обретались до поручительства Преображенского полка капитана князя Черкасского».

Бекович-Черкасский без затей зачитал драчунам статью из «Артикула Воинского», согласно коей поединщиков следовало вешать без разбора на правых и виноватых.

— Услышу еще раз о таких подвигах, — сказал с мягкой улыбкой. — велю тогда властью, данной мне государем, пожаловать вас двумя столбами с перекладиной. Рядом качаться будете... А теперь пожмите друг другу руки. Хочу, чтобы установилось меж вами согласие.

[1717] Наконец собрали почти десятитысячное войско и на святой неделе выступили на Хиву сухим путем. Прошли Гурьев, на переправе через реку Эмбу князя настиг гонец от Петра с повелением послать в Индию надежного человека, чтобы разведал тамошние способы добычи золота. И выяснилось, что лучше Тевкелева никого не найти: и язык туземный знает, и в Персии, через которую предстояло ехать, бывал. Для научных изысканий с ним отправили немца-инженера и Косоротова. Трухников с Косоротовым обнялись (напоследок, недолго думая, Андрей подарил другу часы с надписью МЕМЕМТО МОRI) — и пыль заклубилась вслед ушедшему в индийские земли отряду.

А войско Бековича-Черкасского еще месяц двигалось по степи, прошло по краю Аральского моря и в ста двадцати верстах от Хивы, близ урочища Карагач, встретилось с передовыми отрядами хивинцев. Бекович-Черкасский был приглашен в Хиву для переговоров, куда и прибыл с отрядом гребенских казаков. Остальное войско разделили на пять частей и определили на постой в разные города — в одном месте, по утверждению хивинцев, прокормить его было никак нельзя.