Владислав Петров – Азбучные истины (страница 11)

Обитали они при той богадельне насколько возможно в их положении счастливо, [1715] родили сына Афоньку и дожили до глубокой старости.

В 1127 год хиджры в месяц шаабан, именуемый правоверными ал-муаззам — «почитаемый», в «белую» ночь накануне дня перемены киблы, когда сотрясается дерево жизни и дни людей, чьи имена записаны на опавших листьях, обретают предел, час в час с Афонькой, родился Мансур, правнук Кемаля и Марии Осадковской. В шестнадцатый день месяца, по окончании поста, закатили пир. Когда острый, похожий на луну в первой четверти кривой нож перерезал горло жертвенного барана, Тадеуш Осадковский, как всегда, находился в дороге.

В битве при Денене его правую руку нашла сабля французского драгуна; левой он зажал хлещущий кровью обрубок и смотрел, как еще живые пальцы лежащей на земле руки скребут эфес шпаги. Залечив культю и пристроив на место кисти железный крюк, он решил поскорее добраться до Маргариты — и всячески оттягивал этот момент, переезжая из города в город и часто удаляясь от цели. Логики в его поступках было мало, он вообще был странный — всегда странный. Жесткий, даже жестокий человек уживался в нем с романтиком, тяга к изощренным приключениям сочеталась с ленью, тщеславие с самоуничижением, щедрость с расчетливостью, доходящей до скаредности, а подъемы духа чередовалась с приступами нравственной слабости, когда самое темное в человеке выходит наружу. На его совести были смерти, но еще больше людей он от смерти спас. Он не был добр, но старался быть справедливым, а несправедливым бывал чаще всего к себе.

Теперь он, наконец, возвращался в Буду по местам, которые совсем недавно были ареной борьбы за Испанское наследство. Он пролил кровь, очень много крови, — значит, заслужил хотя бы маленький кусочек этого наследства, которое делили и никак не могли поделить европейские монархи; однако пересекая изрядно увеличившиеся после войны владения Габсбургов, не испытывал никаких чувств — словно эта война не имела к нему отношения. То ли ранение было причиной, то ли возраст, но в последнее время Тадеуш Осадковский жил с постоянным ощущением усталости. А усталому нужен дом. Пятидесятитрехлетний утомленный жизнью калека возвращался доживать.

В Буде прекрасной мадьярки Маргариты он не нашел. И не нашел дома, в котором прожил свои лучшие три года, — на его месте возводили какие-то стены. В ближайшей харчевне ему рассказали о пожаре, а когда вино развязало языки, добавили, что пожар был не случаен, — отец и братья Маргариты примкнули к Ференцу Ракоци и после решающего поражения от габсбургских войск бежали с ним в Россию. Там же, вероятно, следовало искать и Маргариту. Тадеуш расплатился, сел на коня и поехал дорогой, которой возили столь любимое русскими царями токайское. Он взбодрился — цель отдалилась и, значит, жизнь, продолжалась, а находиться в пути было его обычным состоянием.

Но проезжая Львов, как будто забыл о Маргарите и повернул на юг, к Каменцу. В ясный осенний вечер, когда желтеющие листья, если смотреть на них против заходящего солнца, кажутся черными, он въехал в город, в котором родился. Изношенный мешочек сердца изнемогал, почти не бился, ибо среди листков, оторвавшихся от дерева жизни в ночь на пятнадцатое шаабана, был и его листок. Сердце остановилось, когда Тадеуш Осадковский спешился на раскисшей обочине, с которой начал путешествие по жизни с дорожным ранцем за плечами. Местные жители подобрали труп, закопали на краю кладбища в безвестной могиле, и долго еще ходила по окрестностям легенда о мертвеце с раздвоенным железным крюком вместо руки, который по ночам поднимается из-под земли, но никого не трогает и все ищет, ищет чего-то.

В осень 1715-го случилось еще несколько смертей. В сентябре, в первый морозный день, утонул при переправе через Неву Иван Хлябин, в начале жизни иконописец, позже назначенный расцвечивать корабли на воронежских верфях, а с основанием Санкт-Питербурха приписанный к «гридорованному», то бишь гравировальному делу в тамошней типографии. Тело не нашли, панихиду справили в Симсоновской церкви. Сыну его Ефиму, ученику Славяно-латинской академии, что обосновалась в московском Заиконоспасском монастыре, сообщили о гибели отца с большим опозданием. Чуть позже оспа унесла жизнь Алексоса, сына Алексоса-Юсуфа. Второй Алексос хорошо метал нож, но сверх этого ничему не выучился; впрочем, среди своих был человек уважаемый. Умение владеть ножом он сполна передал сыну, тоже клефту и тоже Алексосу, и тот уже не раз употребил его в деле. В октябре умер Энрике из рода Го, а спустя две недели его жена-метиска. Их сын, узкоглазый португалец Фернао, будущий Федор Иванович, боролся в это время с муссонными ветрами у восточного побережья Африки и узнал о смерти родителей нескоро. В казачьей столице Черкасске отдала Богу душу жена местного богатея одноглазого Алексея Смурного. Сын Смурного, двенадцатилетний Степка, избалованный малый, шел за материным гробом в кафтане с серебряными галунами, размазывал слезы. И наконец, ноябрьской ночью в Тихвине замерз по пьяному делу подпоручик Барабанов, оставив без средств к существованию супругу Флорентину, урожденную Кальвиневу. К середине зимы в семье ожидалось прибавление, и положение вдовы казалось совершенно безвыходным. Жену Барабанов сыскал в Польше, когда возвращался из датского учения; там же промотал талеры, полученные на прощание от доктора Якобса. Всем хороши были талеры, совершенно как настоящие; и как настоящие быстро, к сожалению, кончились.

Намыкалась бедная Флорентина (едва ли не копируя свою мать после смерти мужа, архитектора Кальвини), но потом надоумили ее искать защиты у набирающего силу генерал-адъютанта Виллима Монса. Так и сделала: выбрала минуту, когда Монс на Партикулярной верфи перебирался из саней в буер для катания по замерзшей Неве, бухнулась животом на сугроб, протянула челобитную и заголосила — на русский манер, но французскими словами. Куртуазнейший из куртуазных петербургских кавалеров Монс велел своему секретарю Егору Столетову несчастную поднять, успокоить. За протекции он привык получать звонкой монетой (однако не брезговал, к примеру, и шелковыми чулками), но при стечении народа — ах, как приятно прилюдно делать добро! — знаменитый придворный взяточник объявил, что будет платить вдове Барабановой пенсион из собственных средств. Егор Столетов, угождая патрону, немедля прибавил, что берет вдову в дом, дабы обучала она его детей французскому и польскому языкам, да приличным манерам.

Человек Столетов был приметный. Бывший служитель царицы Марфы, жены царя Федора Алексеевича, позже писец адмирала Федора Апраксина, он обрел при Монсе такую силу, что многие искали его расположения и даже светлейший князь Меншиков на всякий случай не обходил Егора Михайловича презентами. Так что удачно все устроилось для горемычной вдовы. [1716] Ребенка, рожденного в доме Столетова, нарекли Феодосием, что по-гречески означает «дар Божий». Получился настоящий богатырь — в крепкую барабановскую породу.

И другие дети появились на свет, отчасти возместив смерти предыдущего года. У сотника Петра Енебекова и второй его жены Анфисы, привезенной из Белой Церкви украинки, дочери хорунжего Чмиля, родился сын Помпей. Первая жена померла давным-давно, дети от нее повзрослели и разлетелись кто куда, потому радовался позднему сыну сотник без меры. Был трезвый, рассудительный человек, а тут загулял — хмельной пританцовывал с младенцем на руках и напевал:

— Пома, Помка, Помочка!.. Пома, Помка, Помочка!..

Отдавал сына кормилице и спешил навстречу новому гостю. Застольные речи гласили, что быть Помпею полководцем не хуже римского тезки и неустанно молотить шведов и турок.

Сразу два младенца народилось в доме купца Архипа Васильева. Одним в Страстную пятницу опросталась жена Дарья Ивановна; другим, девчонкой, результатом прошлогодней побывки Андрея Трухникова, — кухарка Глашка. О кухаркиной беременности узнали в последний момент — до этого прелюбодеяние умело скрывалось, а тут Глашка решила объявиться и денег потребовала на содержание будущего младенчика. Дарья, сама с животом, вцепилась Глашке во власы. Обе повозились, покатились по полу, грянули грузными телами в комод. Сверху на них опрокинулись уставшие стоять на одном месте песочные часы. Дарья схватила их — хотела стукнуть противницу, но та отклонила удар, и чей-то — чей, не разберешь! — ноготь проскреб по дереву, оставляя царапину рядом со следом от посоха старца Савватия.

Архип Васильевич разнял их, жену уложил, успокоил. Выгнать Глашку не позволил: не по-христиански так поступать, особенно в канун Пасхи — а наутро Дарье пришел срок рожать. Избавилась от бремени без труда; как пришла в себя, сказала с усмешкой, будто продолжая прерванный разговор:

— Пока праздники, пусть живет!..

В пасхальную ночь у Глашки начались схватки; девочка родилась крепкая, но сама Глашка кровью истекла и наутро померла. Крестили детей вместе: мальчика назвали Тихоном, девочку — Марией. Обоих, скрепя сердце, записали своими, повивальной бабке заткнули рот рублем. Андрей Трухников, несостоявшийся Андреас Иммануил фон Трауернихт, увидел дочь в июне.

Аукнулась ему потеря дворянского звания! Высшие навигаторские классы для него закрылись, и определили Андреюшку писарем на адмиралтейские верфи в Питербурхе, после перевели в Кроншлот. Он был все тот же шалопай: однажды поздней осенью поспорил, что выспится между ребер недостроенного корабля, и чуть не утонул — ветер среди ночи повернул течение Невы вспять, волны выплеснулись на берег, и корабль со стапелями ушел под воду. Спас канат, за который ухватился в кромешной тьме и, перебирая руками, добрался до тверди. На рассвете увидел, что стоит на сарае у канатной сучильни, как на острове, а вокруг полощется деревянный мусор. Стал орать, на вопли приплыла галера, сильная рука потащила его на борт — опомнившись, узнал царя. Хохоча, самодержец протягивал чарку: отогревайся, раб Божий!