Причины, по которым «Евгения Онегина» не смогли растолковать советские пушкинисты, предположить нетрудно. Вероятно, по их внушению, друг декабристов Пушкин в своём многолетнем труде должен был описать идеальную героиню, которой в пару по определению полагался перспективный персонаж, будущий декабрист.
Однако по нормам уголовного законодательства СССР и просто по самому духу советского строя, «владелец земель и заводов», иждивенец, бездельник, социальный паразит и тунеядец [8, XXII], Онегин неизбежно был бы порицаем во всех смыслах этого слова. Парадоксальное возвеличивание его образа советской пушкинистикой должно, по-видимому, объясняться её политической ангажированностью и в конечном счёте, – недостаточной целеустремлённостью и профессионализмом самих литературных критиков. Безусловно, среди советских пушкинистов были идейные, смелые, умные и проницательные. Получается, такие по каким-то обстоятельствам оттеснялись на вторые роли. Всё это намекает на то, что, вероятно, все произведения отечественной литературы могут потребовать критического переосмысления.
Итак, наше право и наша обязанность – прочитать, наконец, Пушкина вдумчиво и «въ свѣтѣ нашего опыта определить смыслъ и ценность его поэзіи» [Гершензонъ, 210]. В ходе настоящего исследования перед нами стоит задача в том, чтобы разобраться в содержании, смысле и назначении главного шедевра отечественной литературы. По итогу работы мы планируем предложить версию толкования, которая целиком и в нюансах объяснит весь пушкинский шедевр, а также позволит вычленить из него сообразную уровню гения мудрость. Мы собираемся показать, что в выстраданном на протяжении как минимум 8 лет романе в стихах «Евгений Онегин» литературный гений в условиях жёсткой цензуры оставил потомкам своё творческое и политическое завещание. Для решения этой задачи нам необходимо будет вчитаться в каждую строку, проанализировать каждое слово. Всем тем уважаемым читателям, которые найдут повод покритиковать наше исследование, придётся пройти тем же путём. Таких любознательных исследователей с удовольствием приглашаем к продуктивному диалогу. В конце концов, великий поэт писал для всех нас.
Системные проблемы традиционных подходов в пушкинистике
А. С. Пушкин в плену у невежд.
Каждое десятилетие приносит поэтов, выдающих себя за
хранителей пушкинских навыков, и это неизменно самые плохие поэты.
Так посредственность распорядилась великим именем, монополизировала его и
сделала А. С. Пушкина самым постыдным орудием худшей литературной реакции.
В течение годов дело этого непринуждённого революционера, жизнерадостного
смельчака, этого пламенного оптимиста, двусмысленного, непристойного,
невоспроизводимого, непереводимого служило и служит до сих пор, чтобы
душить всё молодое, всё буйное, каков он был сам, всё свободное от
литературных приличий и беспощадно тормозить эволюцию русской поэзии.
И. М. Зданевич, 12.06.1924 г.
«Он стал излюбленным объектом изучения, перестав быть незамечаемым воздухом, которым д ы ш а т»
Г. А. Ландау [Руль, 3]
«Пушкина подчистили, возвели в генеральский чин и забыли. Ни одного серьезного исследования, ни одной даже приличной биографии XIX век нам не оставил.
Непонимание и равнодушие, окружавшие Пушкина в последние годы его жизни, все возрастали.
Не нашлось у него ни учеников, ни последователей»
К. В. Мочульский [Кризис]
Правила написания научных статей требуют ссылаться на труды признанных пушкинистов. Однако в процессе погружения в раздел литературной критики, который должен изучать наследие великого Пушкина, с большим удивлением сталкиваешься с тем, что не существует ни одного серьёзного исследования творчества великого поэта, которое не было бы раскритиковано в пух и прах, – доказательно или декларативно [Чумаков, 199—217]. Как выясняется, даже самые известные и признанные пушкинисты в разное время высказывали невероятно спорные, выраженно декларативные, полярные, а порой, – просто неадекватные суждения и даже признавали несостоятельность целых пластов предыдущих исследований своих коллег.
В итоге литературовед, историк литературы и пушкинист Николай Осипович Лернер (1877—1934) называл всю пушкинистику вплоть до 1928 года «тенденциозным пустословием» [Лернер, 177]. В ответ официальная пушкинистика в «Литературной энциклопедии» назвала его «политически неполноценным» [Лернер, 302]. Филолог и пушкинист Модест Людвигович Гофман (1881—1959) утверждал: «мы ничего не знаем о процессе поэтического творчества Пушкина, о его композиции, поэтических приемах» [Гофман Модест, 43], «ритмической форме стиха» [Гофман Модест, 45]. Как оказывается, «в пушкинистике не сделано н и ч е г о» [Гофман Модест, 46]. Более того, «существуют нетронутые области, куда не ступала нога исследователя. И новый храм науки о Пушкине нужно не достраивать, а строить н о в ы й» [Гофман Модест, 9]! Томашевский предупреждал о том, что «Пушкинизм грозит заболотиться если более молодая группа научных работников не взорвет его изнутри», хотя это может вызвать «незаслуженно непочтительную л о м к у традиционного подхода» [Томашевский, 74]. Советский литературовед, историк, пушкинист, доктор филологических наук, профессор Юлиан Григорьевич Оксман (1895—1970) сетовал на то, что до сих пор «н е т работ в области идеологии Пушкина», есть лишь «абстрактно—казенные академические речи или тенденциозное п у с т о с л о в и е» [Оксман]. Один из пионеров религиозно-философского подхода к анализу литературы, выдающийся эссеист и литературный критик Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865—1941) констатировал: принято считать, что поэзия Пушкина «легкомысленна и легковесна» и, хотя «все говорят о великой мудрости, народности, о простоте и ясности Пушкина, но до сих пор никто не делал даже п о п ы т к и найти в поэзии Пушкина стройное миросозерцание, великую мысль» [Мережковский-1990, 93—94]. Валентин Непомнящий «печальные результаты» советской пушкинистики объяснял «попыткой длину окружности измерить линейкой» [Непомнящий-1987, 133, 134], применением «академического» способа анализа, когда вместо того, чтобы соотнести произведение с жизнью, «смотрят в книгу» [Непомнящий-1987, 143]. Русский философ Семён Людвигович Франк (1877—1950) утверждал, что «пушкиноведение из-за деревьев не видит леса и не совпадает с познанием Пушкина» [Франк, 422—424]. Он называл «настоящих ценителей Пушкина», для которых он, по-Мережковскому, «вечный спутник» и источник жизненной мудрости, «какими-то чудаками и одиночками» [Франк, 425]. Российский и французский поэт, драматург, писатель-романист, художественный критик, военный корреспондент, теоретик поэзии, лектор, историк, византолог, издатель, типограф, организатор балов, дизайнер модной одежды, устный рассказчик, «светский лев», филантроп, теоретик русского футуризма Илья Михайлович Зданевич (1894—1975) констатировал:
«Общепризнанно, что печальная судьба великих людей в России. Гении у нас непопулярны или забыты. Иногда наоборот – признанье, преклонение, но такое, что г о р ш е забвенья. Вот удел А. С. Пушкина, который в плену у н е в е ж д.
Литература о Пушкине за сто лет – клевета, его официальный облик – выдумка критиков.
Пушкинизм – это пухнущая с каждым днём спекуляция. Этой толпой евнухов нежнейший, мудрый и лёгкий, влюбленный Дон-Жуан, поэт разобран, заприходован, сообразно их убожеству, обезличен, обесчещен, будто близорукость способна что-либо различать в этом блеске, не видя дальше своего носа, когда в А. С. Пушкине эти господа ничего не находят кроме своих желтых вкусов и идей».
И действительно, например Григорий Гуковский считал, что «свобода, творчество (поэзия), любовь открываются Онегину в восьмой главе (заметим, это просто неправда [см. 8, XXXVIII]). Онегин и Татьяна с у ж е н ы е друг друга» [Гуковский, 259—260]. По мнению Григория Александровича, после убийства Ленского «обновленный Онегин читает серьезные книги, читает много, серьезно погружается в мир знания, – все это было чтение будущего декабриста, человека свободомыслящего. Онегин, погрузившись в мир передовой мысли, должен был обресть н о в о е мировоззрение и через него приблизиться к тем о с н о в а м, которые без всяких книг органически были с в о й с т в е н н ы Татьяне» [Гуковский, 274]. При этом на самом деле, в романе прямым текстом сказано, что Евгению указанные «серьёзные книги» были не интересны, он их просто не воспринимал:
«Глаза его читали,
Но мысли были д а л е к о
Он меж печатными строками
Читал д у х о в н ы м и глазами
Д р у г и е строки. В них-то он
Был совершенно углублен» [8, XXXVI].
И уж тем более, ни с кем их не обсуждал. А ведь однажды прочитанные, но не востребованные знания, в нашей динамически устроенной памяти спустя всего месяц практически полностью затираются новыми впечатлениями и информацией. Получается, для Онегина поверхностное чтение между строк было смещённой активностью, не более. Что же касается «органической свойственности серьёзных знаний», – подобные явления науке просто не известны.
Автор одного из Комментариев Бродский, вероятно, на полном серьёзе в нём написал: «Интерес Онегина к „Истории упадка и разрушения Римской империи“ (Гиббона) говорит о его политических интересах, о стремлении разобраться в причинах гибели государственных организмов и в истории религиозных движений» [Бродский, 299].
