Владислав Пантелеев – Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (страница 24)

Озлобление подразумевает активное неприятие жизненных реалий. Между тем, угрюмое настроение ассоциируется с пассивной позицией: плохим настроением, мрачностью и сопровождается просадкой гормонального фона. В романе Евгений Онегин угрюм с начала [1, XXXVIII] и до самого конца [8, XXII]. Даже если перманентная угрюмость, как писал Карамзин в «Письмах русского путешественника», всего лишь дань английской моде, с точки зрения взрослого праздного дворянина можно подозревать латентную ненормальность.

«Страстей игру мы знали оба: Томила жизнь обоих нас; В обоих сердца жар угас; Обоих ожидала злоба Слепой Фортуны и людей На самом утре наших дней»

Пушкин был литературным гением, который до сих пор не превзойдён. Онегин же – повеса [1, II] и откровенный тунеядец, не освоивший к концу романа ни одной профессии и даже не знавший чем занять свой тоскливый досуг [8, XXII]. В этом было их кардинальное различие. И то обстоятельство, что их одинаково ждала «злоба» от людей и слепой фортуны (читай – одинаковая судьба) довольно определённо характеризует и людей, и социальную среду в негативном свете. А если иметь ввиду, что они оба входили в класс (!) людей, имеющих относительно широкий доступ к значительным ресурсам, – временным, образовательным, материальным, – можно дать социальному контексту начала XIX более жёсткие и однозначные определения.

«XLVI

Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей;»

Важные строки. Тут речь, конечно, не об оголтелом презрении к людям, – эти строки дают повод задуматься об уровне и характере социального взаимодействия той эпохи.

«Кто чувствовал, того тревожит Призрак невозвратимых дней: Тому уж нет очарований. Того змия воспоминаний, Того раскаянье грызет. Всё это часто придает Большую прелесть разговору»

Термин «прелесть» употреблён в иносказательном, и даже саркастическом, значении, – мало ли, вдруг это для иного читателя не очевидно.

«Сперва Онегина язык Меня смущал; но я привык К его язвительному спору, И к шутке с желчью пополам, И злости мрачных эпиграмм»

В этих строфах бросается в глаза диаметральное отличие стилей общения Онегина и поэта. Отсылаем читателя к нашему комментарию к [1, XLII]. При этом продолжаем констатировать значительный контраст печатной версии с черновиками, где язык Онегина был «тяжел», эпиграммы «смелые» и «желчные», а вместо «шутки» была «скука» [Пушкин, 248].

«XLVII

Как часто летнею порою, Когда прозрачно и светло Ночное небо над Невою»

Как нетрудно догадаться, речь идёт о сезоне белых ночей.

«И вод веселое стекло Не отражает лик Дианы (проще говоря, в Неве не отражается луна), Воспомня прежних лет романы, Воспомня прежнюю любовь, Чувствительны, беспечны вновь, Дыханьем ночи благосклонной Безмолвно упивались мы! Как в лес зеленый из тюрьмы Перенесен колодник сонный, Так уносились мы мечтой К началу жизни молодой»

Эх, как красиво. Не романтично, а именно красиво.

«XLVIII

С душою, полной сожалений,»

В черновиках душа пиита была полна «вдохновений» или «впечатлений», – читай, осознанного плана на Роман. Но к IV главе Пушкин, столкнувшись с известными обстоятельствами непреодолимой силы, кардинально именит фабулу произведения. Попутно, надо полагать, уничтожит первоначальный набросок плана и примется корректировать стихи уже написанных песен.

«И опершися на гранит, Стоял задумчиво Евгений, Как описал себя пиит»

Александр Сергеевич в начале ноября 1824 г. просил брата Лёвушку: «Брат, вот тебе картинка для „Онегина“ – найди искусный и быстрый карандаш. Если и будет другая, так чтоб всё в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно». Поскольку «в России все продажно» [Пушкин-11, 45], что-то пошло не так, и в итоге художник переместил Пушкина на Кукушкин мост и развернул задом к Петропавловской крепости. На это наш поэт разразился известной эпиграммой.

Мы предполагаем, что в начале ноября 1824 года Александру Сергеевичу в соответствие с первоначальным планом романа было важно:

– подчёркнуто дистанцироваться от персонажа, поскольку тому в романе, вероятно, предстояло совершать порицаемые законодательством того времени поступки, по крайней мере, он к ним автором старательно подготавливался (см. Таб. 1),

– спрятать своё лицо и выделить симпатичного Онегина, сместив таким образом акцент повествования на этом персонаже.

«Всё было тихо; лишь ночные Перекликались часовые; Да дрожек отдаленный стук С Мильонной раздавался вдруг; Лишь лодка, веслами махая, Плыла по дремлющей реке: И нас пленяли вдалеке Рожок и песня удалая… Но слаще, средь ночных забав, Напев Торкватовых октав!»

Речь о состоящей из 8-стишных строф поэме «Освобожденный Иерусалим» (1581), в которой воспеваются столкновения между христианами и мусульманами во время Первого крестового похода, завершившегося взятием христианами Иерусалима. Автор – итальянский поэт Торквато Тассо (1544—1595), который скитался по Италии, был объявлен сумасшедшим и 7 лет (1579—1586) провёл в подвалах госпиталя Святой Анны. Трудно сказать, с какой стати описание религиозных конфликтов слаще ночных забав, и почему они по-настоящему популярны у венецианских гондольеров. Возможно, они как-то особенно мелодичны на языке оригинала. Либо «ночные забавы» с точки зрения Пушкина, что скорее, какие-то особенно бестолковые.

В этом месте Владимир Набоков приводит любопытную эпиграмму [Набоков, 194] Пушкина «Пупок чернеет сквозь рубашку» на гравюру «Татьяна пишущая Онегину». Не поверив Набокову, мы разыскали её в третьем томе послевоенного ПСС, сравнили с современным репринтом и после некоторого колебания решили привести текст [Пушкин-3, 165]: