Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
Владислав Львович Пантелеев
Посвящаю своей маме
Проскуряковой (Яковлевой) Зинаиде Дмитриевне
(21.08.1938, г. Беслан – 12.04.2009, г. Нальчик)
Владислав Львович Пантелеев
© Владислав Львович Пантелеев, 2026
ISBN 978-5-0069-6276-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Введение
«Глупому народу понятно
Только то, что можно видеть и трогать:
И конечно, неискушенный,
К моей песне он будет маловерен.
Маловерен или многоверен – неважно,
Что мне нужды до незнающих и глупых?
Зато вам, кому ясен свет разумности,
Эта повесть не покажется ложью.
А ведь только о вас моя забота»
Ариосто [Ариосто, 112]
Те, кто не желает рассуждать здраво, – фанатики, те,
кто не может, – глупцы, а те, кто не осмеливается, – рабы.
Лорд Байрон
«Целые груды французских романов – достойное чтение тупого невежества, бессмыслия и разврата. Их беспрестанно раскупают и в Москве, ибо наши модницы не уступают парижским в благочестии и с жадностию читают глупые и скучные проповеди, лишь бы только они были написаны на языке медоточивого Фенелона. К стыду нашему, думаю, что ни у одного народа нет и никогда не бывало столь безобразной словесности»
К. Н. Батюшков [Батюшков, 383—384]
«Трагедия, где главная пружина не страсть, а мысль, по сущности своей н е м о ж е т быть понята большинством нашей публики»
И. В. Киреевский, 1832 г. [Киреевский-1911, 47]
«Пушкин – не только величайший русский поэт, но и истинно великий мыслитель»
С. Л. Франк [Франк, 426]
Роман в стихах Александра Сергеевича Пушкина находится под пристальным вниманием литературной критики со дня выхода в свет. На данный момент написано неимоверное количество критических работ в виде диссертаций, научных статей, популярных книг, подарочных изданий и даже комиксов. И это обстоятельство подчёркивает неподдельный исследовательский интерес к центральному произведению отечественной литературы. Однако, как ни удивительно, структура и даже жанр этого литературного шедевра для пушкинистики до сих пор не ясны, существующие интерпретации фрагментарны, имеют слабые места, неустранимые противоречия и допущения, а проблематика понимания отдельных так называемых сложных мест романа, к примеру, финальной сцены, некоторых аспектов сюжетной эволюции, логики и этики поведения персонажей, считается открытой, либо вовсе не манифестируется. И спустя 2 (два!) века после создания Пушкиным цельного, удивительного по своей красоте и привлекательности романа в стихах не существует ни одного грамотного варианта толкования этого бессмертного творения, которое сводило бы его, в целом и в деталях, в одну стройную повествовательную картину.
В своём исследовании мы с благодарностью пользуемся трудами трёх маститых исследователей, которые написали к Роману свои комментарии. И что же? У Николая Леонтьевича Бродского и Юрия Михайловича Лотмана вышло по 400 страниц, в 15-летнем (!) шедевре Владимира Владимировича Набокова их 1000. При этом, несмотря на то, что все три автора въедливо анализируют почти каждую строку, они не формулируют цельный и непротиворечивый общий смысл произведения, не объясняют текст как целое, не берутся растолковать и связать воедино все его детали. Они даже не ставят перед собой такие задачи. В Комментарии Лотмана прямо написано: «Не следует ожидать, что человек, который возьмет на себя труд ознакомиться с предлагаемым комментарием, окончательно и бесповоротно поймет роман Пушкина» [Лотман, 7]. У Бродского читаем: «Евгений Онегин» до сих пор не имеет монографического исследования, которое с надлежащей полнотой раскрыло бы значение этого вершинного памятника художественной литературы первой половины XIX в.; герой романа, «странный спутник» гениального автора, до сих пор не получил исторически правильной оценки, до сих пор окружён противоречивыми, антиисторическими суждениями литературных критиков и рядовых читателей» [Бродский, 319].
Всё это говорит о том, что, хотя великий роман автором написан, он до сих пор не прочитан. Получается, по Маяковскому, «живой» [Маяковский, 38] Пушкин с его настоящим, подлинным творчеством по разным причинам за два прошедших века не понадобился никому, – ни власти, ни народу.
На сегодняшний день найдено около полутора тысяч исписанных и разрисованных берестяных грамот. Более тысячи обнаружили в Великом Новгороде, остальные на обширной территории, в: Москве, Рязани, Твери, Смоленске, Старой Руссе, Торжке, Пскове, Вологде и других городах, в том числе в пределах нынешних Украины и Беларуси. Среди них встречаются не только деловые бумаги, памятки, ученические листы, но и любовные записки девушек. На бересте тогда составляли даже целые книги: «самые книги не на хартиях писаху, но на берестех» (Иосиф Волоцкий). Всё это позволяет предположить, что в своей массе население на территории центральной части нынешней России уже тысячу лет назад знало грамоту, умело писать и читать. В то благостное время (1390 г) митрополит Киприян мог написать игумену Афанасию: «пагуба чернецам владеть селами» [Васильчиков, 430], что фактически означает: «вредно священникам владеть материальными богатствами». В 1531 году некий старец Вассиан «в прениях с митрополитом Даниилом утверждал, что в Евангелии «не велено сел монастырям держати» [Васильчиков, 414]. Иван IV писал святейшему Гурию, – «проклято есть видеть монахов, строящих мирские богатства, а ныне мы видим, что все они ищут власти от царя, имени от бояр, чести и поклонений от убогих» [Васильчиков, 430]. Берестяные грамоты пропадают к концу XV века, что можно объяснить не только появлением альтернативной основы для письма в виде бумаги, но и, по-видимому, осложнившейся социальной обстановкой, при которой массовая грамотность для народа по каким-то причинам стала неактуальной.
На данный момент трудно уверенно описать события той эпохи. Аутентичное понимание разнородного былинного эпоса, как это ни странно, утеряно, что не позволяет на него уверенно ссылаться. Известный фольклорист Фёдор Иванович Буслаев (1818—1897) говорил о киевско-новгородском цикле былин: «какая-то смутная, трудно соотносимая и с христианством, и с язычеством фантастическая среда» [Буслаев, 31]. Тем не менее, известнейший искусствовед, критик и исследователь былин Владимир Васильевич Стасов (1824—1906) считал, что былины «несравненно выше всевозможных исторических руководств или учебников и служат ему (народу) единственным и самым популярным средством к поддержанию и укреплению национальных сил, развитых в народе его историей» [Пыжиков, 292]. И действительно, на фоне известных политических процессов и обновления базы исторических источников оценки официальной историографии выглядят неоднозначно и к тому же, периодически пересматриваются.
Для лучшего понимания приведем несколько любопытных сведений, которые дают пищу для целого пласта размышлений, полезных для темы нашего исследования.
Из былины «Алеша Попович» неожиданно узнаём:
«И все за (Змея!) Тугарина поруки держат:
Князи кладут по 100 рублев,
Бояра – по пятидесят,
Крестьяна – по пяти рублев» [Кирша, 119].
Русский былинный богатырь Дунай Иванович, чьим именем названа «быстра река» [Кирша, 68], «служил в семи ордах семи королям» [Кирша, 64]. Невесту киевскому «Владимеру-князю» Афросинью он нашёл в Золотой орде, но не у хана, а у короля Етмануила Етмануиловича. Причём «мурзы-улановья тридцать телег ордыновских насыпали златом и серебром и скатным земчугом, а сверх того каменьи самоцветными» [Кирша, 58—63], – то ли дань, то ли приданное. Иван Грозный жену Марью Небрюковну нашёл в «проклятой Литве, орде поганой» [Беломорские, 458].
К богатырям в былинах более уважительное отношение, чем к правителям с их «литовскими» жёнами: «не жаль мне вора князя Владимира, не жаль мне бледи Опраксии Королевишны» [Беломорские, 483]. Былинный князь показан трусом, который реагирует на внешнюю агрессию и даже на проявление богатырской удали «страхом, ужасом, унынием, печалью» [Пыжиков, 307]. Всё окружение Владимира мужественнее и умнее его. Возможно, дело тут в том, что былинные богатыри в отличие от правящей верхушки легитимировались через опору на исконно русские (многонациональные российские) культурные пласты.
В былине «Василей Буслаев молиться ездил» дружина новгородского дворянина говорит, – «Наш Василей тому (что во Ердане-реке крестился Сам господь Иисус Христос) не верует ни в сон ни в чох» [Кирша, 110]. А в сказании «Илья Муромец в ссоре со Владимиром» Илья «на церквах кресты все повыломал, маковки золочёны повыстрелял». В любом случае «ни князь Владимир, ни богатыри ничуть не православные, иначе как по имени: христианского на них… одна окраска» [Пыжиков, 321].
В школьном курсе истории преподают т. н. «татаро-монгольское иго». Однако впервые понятие «иго» в 1479 году употребил католик поляк Ян Длугош (1415—1480), известный своим мифологическим 12-томным сочинением «Анналы, или хроники великих королей Польши», которое отражало чаяния польско-литовских королей, заинтересованных в ослаблении и порабощении русских княжеств. На Руси «татарское иго» было впервые упомянуто в «Киевском синопсисе» (1674) перекрестившегося в православные иезуита Иннокентия Гизеля (1600—1683). Оттуда идея «ига» перекочевала в «Историю государства Российского» придворного историографа (с 1803 года) Николая Михайловича Карамзина (1766—1826), который писал её исключительно с опорой на официальные источники, сиречь: летописи, княжеские грамоты, материалы из монастырских библиотек и частных собраний, например из коллекции документов папского архива Александра Ивановича Тургенева (1784—1845). Об «иге» писал Чаадаеву даже сам Александр Сергеевич Пушкин [Пушкин-11, 268]. При этом великий поэт уточнял, что «просвещение (Европы) было спасено истерзанной Россией, а не Польшей, как это ещё недавно утверждали европейские журналы». Идею об «иге» в своём сочинении «Разоблачение дипломатической истории XVIII века» драматизировал Карл Маркс (1818—1883) [Маркс, 6—9]. В его версии «современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия», которая «поднялась благодаря татарскому игу». При этом «стоящие на коленях подлые, гнусные, пресмыкающиеся и трепещущие перед кривой саблей монгольского хана русские князья, униженно сватаясь к монгольтским княжнам, избавились от ига изподтишка». Можно было бы предположить действие потусторонних сил, но по Марксу, «свержение этого ига казалось больше делом природы».
