Владислав Отрошенко – Приложение к фотоальбому (страница 2)

Литература делается из многих вещей – в том числе из отчаяния.

Я начал писать фантасмагорическую семейную хронику, потому что не знал, как были связаны между собой в реальности имевшиеся у меня фотографии, не знал, что происходило в незапечатлённом пространстве, за границами снимков. Я стал строить слитную реальность из её разрозненных осколков, пытаясь увидеть в застывшем времени события, мне неизвестные. Задача состояла в том, чтобы распространить магнитное поле светописи на всё время и пространство вокруг маленького фрагмента остановленной жизни – старинного фотоснимка. Мне хотелось соединить эти острова-снимки в сплошной материк, создать единое пространство, заполнив лакуны. Были яркие пятна – фотографии. Но за пределами фотографий был полный мрак. Я пытался проникнуть в этот мрак, в ту таинственную область, которую не запечатлело бесстрастное око фотокамеры.

Я видел образы своих предков и думал, что мне ничего не остаётся, как только пользоваться услугами фантазии, чтобы выйти за пределы фотографий, за их магические границы, в которых удерживается пленённый миг. И я выходил. Так, собственно, и создавалась эта фантасмагорическая семейная хроника, в которой из реальности были взяты только дюжина старинных снимков да легенды, рассказанные старухами.

Стараниями нашей общей истории у меня не было непрерывной памяти рода, не было одной неизменной страны, не было прочного ощущения исторической связи с прошлым. И я вовсе не шучу, или, во всяком случае, я не ёрничаю, когда говорю в эпиграфе к роману, что повествователь пишет свою хронику в Тхимпху, столице гималайского Королевства Бутан, не зная даты… “Посвящаю дорогим и неизгладимым лицам, которые не дают мне покоя и здесь, в затерянном царстве Друк-Юла, на берегах быстроводной Чинчу…”

Я и в самом деле писал семейную хронику в затерянном королевстве, которое постоянно себя теряет. Потерянная Русь. Потерянная императорская Россия. Потерянный Советский Союз. Образы и смыслы в этом изменчивом до призрачности царстве приходится реконструировать, включая воображение.

Отчасти мой метод отобразил известный художник и театральный режиссёр Дмитрий Крымов. Прочитав “Приложение к фотоальбому”, он воодушевился его повествовательными механизмами. Сказал, что ему очень близка художественная природа романа. И особенно близок тот принцип, по которому он построен, – соприкосновение действительного и воображаемого мира, высекающее искру абсурда. Он попросил меня дать ему на время те самые снимки, из созерцания которых рождалось “Приложение…”. Через некоторое время он позвал меня в свою мастерскую, усадил в особое кресло (театрально-старинное, похожее на трон) и стал выставлять передо мной на мольберт один за другим сделанные им рисунки-коллажи, где он дорисовал вокруг реальных фотографий из моего семейного фотоальбома совершенно фантастическую реальность. Серию этих работ он подарил мне. В моём сознании она органично срослась с “Приложением к фотоальбому” в единое целое.

И всё-таки в романе далеко не всё фантастично.

После того как роман перевели в Италии, Франции и США, иностранные журналисты не раз спрашивали у меня в интервью, откуда взялись пространственно-временные аномалии в “Приложении к фотоальбому”.

На моё восприятие пространства повлияли две вещи – Донская степь и дом моего прадеда в Новочеркасске, где я вырос.

На степь я часами смотрел с разных точек города (который, как я уже говорил, стоит на высоком холме), наблюдая открытое, вечно расширенное пространство.

А в доме пространство резко расширялось по праздникам…

После революции и Гражданской войны, когда в Новочеркасск пришла большевистская власть, она, как это свойственно русской власти и как это было и в других городах страны, начала с пересмотра и передела собственности. Пошла экспроприация больших казачьих домов, с тем чтобы поделить их на коммуналки. Мой прадед Павел Мандрыкин был есаулом Войска Донского. У него был большой каменный дом на улице Кавказской, который он купил в конце XIX века у богатой вдовы атаманского адъютанта Черкесова. Когда по казачьим домам начали ходить коммунистические жилищные комиссии, моя родная бабка и две её сестры – к тому времени они все были замужними, с разными фамилиями – решили спасти семейный дом. Они ввели экспроприаторов в заблуждение. Ещё до прихода комиссии они закрыли межкомнатные двери, повесив на них гобелены, и разделили таким образом дом на три части. Когда комиссия явилась, ей было заявлено, что здесь и так коммуналка, давно живут три разных семьи. Дом оставили в покое.

Позднее дом де-юре разделили между тремя владельцами, моими бабками, а де-факто он оставался единым большим домом. И вот, когда по праздникам – на Пасху, на Рождество – открывали скрытые гобеленами внутренние двери, дом волшебно расширялся. И это приводило меня в состояние неописуемого детского счастья. В компании других детей, многочисленных двоюродных и троюродных братьев и сестёр, собиравшихся в доме на праздники, я пробирался в южные комнаты – как мне казалось тогда, очень далеко. Дом топился голландскими печами. Я любил спать в истопном чулане. Бабушка меня за это ругала, но однажды махнула рукой – мол, спи. Тёмная комната без окон, мерцающие в топке огни, загадочная темнота, ощущение утробной теплоты и защищённости… В романе я поместил в чулан главу казачьего рода Мандрыкиных есаула Малаха Григорьевича. Вернувшись с Первой мировой – “великой борьбы народов”, как её тогда называли, он, уставший от этой борьбы, от яркого света, от треска пулемётов и блеска сабель, забрёл в поисках темноты и покоя – подобия смерти – в южные залы дома и там затерялся. Потом его нашли в отдалённом чулане, где он проспал сорок лет.

Время, пространство, рождение, смерть – феномены, с которыми у человеческого сознания очень сложные отношения. Мой роман об этом.

Я всегда испытывал ностальгию по прошлому, в котором не жил. Но при этом роман “Приложение к фотоальбому” я писал не в “поисках утраченного времени”, а в поисках остановленного времени, застывшего, как жук в янтаре. Мне хотелось рассмотреть время стереоскопически – так, чтобы его можно было видеть с любого ракурса, поворачивать во все стороны, не давая никуда двигаться. Для меня многозначащим моментом в российской истории представляются десятые годы XX века, судьбоносное время накануне катастрофы, о которой никто ещё не ведает, но лучики света от испепеляющего взрыва, который должен произойти, уже видны.

Как считает итальянский рецензент Надия Каприольо (Nadia Caprioglio), главный герой романа – безграничный дом, в котором иногда рушатся стены, случаются пыльные бури, обнаруживаются непроходимые коридоры, пустыни, анфилады комнат, ведущие на Кавказ, курганы и озёра в необозримых залах, свирепая паутина, где висят ящерицы и стулья. В доме обитает многочисленная родня и потомство есаула Малаха Мандрыкина и его супруги Аннушки – внуки, невестки, зятья, кумовья, толпы приживальщиков, сумасбродные сыновья, они же дядюшки для повествователя, и сам повествователь, рассказывающий историю казачьего семейства и тайну рождения одного из Мандрыкиных от заезжего грека Антипатроса, фокусника и мага, владельца бродячего цирка, соблазнившего есаульшу Аннушку, пока её муж сражался на Юго-Западном фронте.

Изображённый в романе большой дом, по Каприольо, “архетип фантастической России”, живущий в “атемпоральном пространстве”, как она выражается, или во всех временах сразу – в прошлом, будущем и настоящем. Отчасти я согласен с этим мнением. Но у меня не было намерения улавливать архетипы. Образ расширяющегося дома возник у меня спонтанно, под воздействием детских воспоминаний о новочеркасском доме моего прадеда, превращённого хитростью бабок в восхитительно загадочный объект.

Собственно, география мира началась для меня с географии дома, с представления, что в доме есть какие-то неведомые пространства, уходящие на юг: моя бабушка владела северной частью дома.

Потом я ощущал это и в Донской степи – прикрытые небесным склоном, словно гобеленом с изображением облаков, и в то же время близкие сопредельные пространства Кавказа, Чёрного моря, а за ними – Средиземного моря и Африки.

В романе я приблизил по времени к магическим 1910-м события одной важной для меня семейной легенды. В отличие от романной – легенда реальная (если так можно сказать) напрямую затрагивает мою кровь. Она связана с происхождением моего прадеда по материнской линии – Андрея Притыкина.

Легенду мне поведала его дочь – та самая Варвара Андреевна, под сиськами которой я пережил Новочеркасский расстрел.

Её бабка – моя прапрабабка Аграфена – изменила мужу, пока тот бился с османами на Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Аграфена забеременела от греческого офицера, чей полк стоял на Нижнем Дону.

Пришло время рожать. А вместе с тем пришло и известие, что муж возвращается с войны. Пётр – так звали мужа Аграфены – был ревнив и свиреп. Но Аграфена ещё до его возвращения успела родить ребёнка в специальном пансионате для тайных рожениц на Московской улице в Новочеркасске. И тут же сдала младенца в сиротский приют.

Через месяц-другой по возвращении мужа она приступила к нему с мольбами взять из приюта какого-нибудь сироту. Муж изумился – своих детей в доме семеро. Но Аграфена настаивала, плакала, говорила, что сиротинушку надо взять в искупление – ведь Пётр убивал на войне чьих-то отцов и, верно, оставил на свете немало сирот. Пётр согласился.