Владислав Отрошенко – Приложение к фотоальбому (страница 1)
Владислав Отрошенко
Приложение к фотоальбому
Серия «
Художник Андрей Бондаренко
В книге использованы иллюстрации Дмитрия Крымова из личного архива Владислава Отрошенко
© Отрошенко В.О.
© ООО «Издательство АСТ».
От автора
У Велимира Хлебникова в статье “О расширении пределов русской словесности” перечисляются феномены, которые словесность по разным причинам не замечает. Среди прочего там говорится, что она
Это поразительно глубокое понимание того, что такое казачество.
Элементов самурайской этики в казачестве было очень много. Начиная от особой системы воспитания, предполагающей полное уничтожение страха смерти, и кончая похоронным обрядом, во время которого родителям запрещалось оплакивать воина, павшего в бою, – такая гибель считалась честью.
Казаки и самураи – действительно явления схожие по своей внутренней природе. То, что это впервые увидел не историк, а именно поэт, подтверждает правоту Баратынского: “Сначала мысль, воплощена / В поэму сжатую поэта…”
Если проводить параллели с военными кастами мира, то казачество можно сравнивать и с самураями, и с древнеиндийскими кшатриями, и с викингами. Казаки – это военно-сословный субэтнос, не знавший крепостной зависимости, своеобразное “степное рыцарство”, где твоя роль определялась только твоей личной доблестью.
Но в определении Хлебникова для меня крайне важны слова “дух земли”. В разные времена земля, где я родился, называлась по-разному –
Тибетская “Книга мёртвых” утверждает, что душа до нисхождения во вплоть может разглядеть и свободно выбрать место воплощения. Если это так, то трудно было не заметить огромный холм в степи недалеко от Азовского моря, облепленный строениями, с собором на макушке. Это выглядит потрясающе. Да и сама степь вокруг холма чудесна. Имя холму Бирючий Кут
Но, скорее всего, никакого выбора у души в миг воплощения нет. К тому или иному локусу нас привязывают детские впечатления.
Да и в то время, когда я родился в городе Новочеркасске, на Дону уже давно не существовало ни Войскового Круга (казачьего парламента), ни выборной атаманской власти, ни принципов общинного землевладения, ни автономии, ни яростной приверженности к сословной и личной свободе. Советским вождям, как и русским царям, всё это представлялось “политическим юродством”, “либерией и воровством”.
Цари насаживали на кол отрубленные головы донских бунтовщиков, жгли казачьи городки и пускали плоты с повешенными по Дону, как это делал Петр I в 1709 году после подавления восстания под предводительством атамана Кондратия Булавина. Восстание началось с отказа казаков передать слободскому Изюмскому полку казачьи соляные промыслы в Бахмутском городке и выдать беглых крепостных крестьян, получивших в “речной республике” свободу (“С Дону выдачи нет!” – отписали царю), а закончилось жесточайшей войной между нарождающейся Российской империей и донскими казаками.
Генсеки же, в свою очередь, расстреливали бунтовщиков из танков и автоматов, как это сделал Никита Хрущёв в 1962 году во время самого крупного после Гражданской войны антисоветского мятежа в Новочеркасске.
Роман “Приложение к фотоальбому”, который поэт Игорь Вишневецкий назвал в рецензии “самой фантасмагорической семейной хроникой, написанной когда-либо по-русски”, не мог бы родиться на свет, если бы не было этих событий – реальных и трагических, – известных как
Мне было тогда два с половиной года. Меня оставили с бабкой Варварой Андреевной – не отвели в ясли, потому что в городе начались беспорядки. Первоначальная причина, как и в случае с Булавинским восстанием, была экономической. В Стране Советов резко подняли цены на продовольствие. Рабочие НЭВЗа – Новочеркасского электровозостроительного завода – остановили станки. Они попытались объяснить начальству, что кормить семьи на зарплаты невозможно. Начальство цинично посоветовало питаться дешёвыми пирожками. Ответом стал бунт, который с катастрофической быстротой перерос во всеобщее восстание 150-тысячного города.
Огромные массы людей двинулись к зданию бывшего атаманского дворца, где располагался тогда горком КПСС. Там же прятались чины спецслужб и партийные боссы из Москвы, присланные Хрущёвым на Дон наводить порядок.
Экономические требования восставших быстро переросли в политические – в неприятие верховной московской власти.
Когда стало известно, что в город вывели войска и бронетехнику, моя бабка Варвара решила немедленно найти и вернуть домой моего дядю – своего младшего сына. Он вместе с тысячами других студентов участвовал в восстании. Дальнейшие события, по её рассказам, развивались как в кошмарном сне.
Она очутилась со мной на руках (оставить было не с кем) на центральной площади города. Вдруг со стороны военного оцепления, защищавшего от демонстрантов горком КПСС, раздались автоматные очереди.
Первый залп дали над головами, чтоб устрашить толпу. Но случилось так, что жертвами стали любопытные мальчишки. Они сидели, наблюдая за происходящим, на старых высоких каштанах в сквере перед дворцом. После залпа мальчишки (“Как каштаны!” – говорила бабка) посыпались с деревьев. Гибель детей взорвала толпу. Люди попытались прорвать оцепление. Одни начали с голыми руками взбираться на бронетранспортёры, другие стали разоружать солдат. И тогда был открыт шквальный огонь по толпе. Бабка присела на корточки. Рядом свистели пули. Прикрывая меня от них, Варвара крепко прижимала меня к себе, как вдруг с ужасом поняла, что если её убьют, то она упадёт на меня и раздавит насмерть своим дородным телом. И тогда она сделала вот что. Она легла на бок, положила меня рядом и накрыла своими громадными сиськами.
Так началась история написания “Приложения к фотоальбому”.
И хотя я ещё не умел ни писать, ни читать, а разговаривал примерно так, как говорят некоторые народы в моих “Языках Нимродовой башни”, история романа действительно началась с того июньского дня 1962 года, когда я спасался под сиськами бабки Варвары в городе Новочеркасске от пуль Хрущёва.
Об этих событиях в романе нет ни слова. Более того, он наполнен, как написал поэт Вишневецкий, “русским весельем”. Но именно кровавый Новочеркасский расстрел вызвал роман к жизни.
Ангел смерти всегда приходит в недоумение, когда видит человека смеющегося. Смех – это то, что мы можем противопоставить смерти. В спасающем душу смехе всегда есть привкус отчаяния. Спрятанное в душе отчаяние – неизбежный спутник “русского веселья”.
Я был в отчаянии, когда спустя много лет решил создать семейную хронику. Я вдруг понял, что создавать её не из чего.
После подавления восстания щегольски красивый город – дитя голландских инженеров, итальянских архитекторов и щедрой казачьей казны – погрузился в страшную атмосферу. Было множество жертв. Убитых запрещали хоронить – их тайно закапывали солдаты в окрестных балках за городом. Старинную мостовую на площади Карла Маркса, бывшей Дворцовой, несколько дней пытались, но так и не смогли отмыть от крови (въелась в булыжники и щели между ними), – тогда всю площадь просто закатали асфальтом. Начались аресты и обыски. Город в наказание за бунт был отдан Хрущёвым в полное распоряжение КГБ. За любые разговоры о расстреле можно было оказаться в тюрьме. Но не только о расстреле. О вольных предках тоже – и, может быть, даже в первую очередь.
Власть была не глупа. Она прекрасно понимала, почему восстал именно этот город. “Дух земли”, о котором говорил поэт Хлебников, – вот что стало главной жертвой репрессий.
По сути, в 1962 году на Дону началась вторая волна расказачивания. При арестах и массовых обысках, последовавших после расстрела, изымались связанные с казачеством семейные документы, холодное оружие, реликвии, а главное – старинные фотографии. Изымалась память.
Я писал “Приложение к фотоальбому”, имея только обрывки семейных легенд в памяти и несколько разложенных на письменном столе под стеклом фотографий – они были словно маленькие разрозненные островки, чудом уцелевшие в потопе. Всё остальное – записки и дневники прадедов, вырезки из старинных газет об их службе и военных походах, письма предков, полный семейный фотоальбом – эти родовые документы бесследно исчезли в волне репрессий 1962 года.
Я воспитывался бабками и прабабками, многие из которых были долгожительницами (одна умерла, например, в 103 года). Они были очень разговорчивы, беспрестанно что-то мне рассказывали. Наверное, многое выдумывали. Многое было правдой. Но это неважно. Пересказы разных семейных легенд вошли в моё сознание с детства. Но, когда я писал этот роман, многие из моих предков уже умерли, мне не у кого было уточнить тот или иной фрагмент родовой истории. Я чувствовал себя как палеонтолог, которому нужно собрать по рассыпанным косточкам цельный скелет доисторического животного. Или, может быть, я работал как картограф, перед которым лежит карта некого континента. Но карта так стара и так плохо прорисована, на ней так много белых пятен, что континент похож скорее на архипелаг островов, между которыми – неизвестность.