Владислав Моисейкин – Хроники Алдоров. Дочь тишины (страница 12)
– Теперь домой, – сказала она, и в её голосе впервые прозвучало нетерпение.
Дорога до жилого квартала заняла ещё десять минут. Каждая секунда тянулась как час. Она смотрела в окно, не видя пейзажа, её пальцы судорожно сжимались и разжимались. Наконец, знакомые огоньки. Её дом. В окне горел свет.
Машина остановилась. Она вышла, едва кивнув водителю в знак благодарности, и медленно, превозмогая слабость, направилась к двери. Рука сжимала модель звездолета.Правила. Она не могла просто войти. Её аура, даже ослабленная истощением и болезнью, всё равно была опасной зоной. А свет в окне… свет горел в гостиной. Не только в дальней комнате Варды.Она остановилась на крыльце, дыхание сбилось от внезапной паники. У неё гости. Кейт знала, что дочь общается с другими детьми с базы. Их было мало, они держались вместе скорее от безысходности, чем от настоящей дружбы. Но для Варды это было важно. Это была тень нормальной жизни.
Она не могла разрушить это. Не могла войти и своим присутствием испортить всё, заставить детей почувствовать тошноту и головную боль, увидеть их испуганные, отвращённые лица. Она отступила на шаг, в тень, и дрожащими руками достала свой личный, не армейский телефон.Набрала номер. Два гудка. Три.
– Мама? – голос Варды прозвучал быстро, с лёгкой ноткой тревоги. – Как ты? С тобой всё в порядке? Я слышала, были учения…
– Да, солнышко, всё хорошо, – Кейт заставила свой голос звучать ровно, мягко, заглушая хрипоту и боль. – Прости, пожалуйста, что так надолго тебя оставила. Срочная… работа.
– Не волнуйся! Я у тебя уже взрослая. Умею готовить себе еду. Я отлично провела выходные, не беспокойся, – Варда говорила чуть слишком бодро, как будто заучила эти фразы. Голос дочери был для Кейт бальзамом и одновременно ножом в сердце. Эта самостоятельность, эта вынужденная взрослость…
– Дочка, мне нужно войти, – тихо сказала Кейт. – Но я понимаю, если у тебя… компания.На другом конце короткая пауза. Затем Варда, уже более сдержанно:
– Да… тут Мика и Йорн. Они зашли… поиграть.
– Хорошо, – выдохнула Кейт. – Я войду, но ты попроси их отойти, хорошо? В самый дальний угол гостиной.
– Хорошо, мам. Я всё понимаю.
Кейт положила трубку. Ещё минуту она простояла на холоде, собираясь с силами. Затем открыла дверь ключом и вошла в тамбур. Захлопнула внешнюю дверь, отсекая ветер. Внутри пахло домом – её домом. Сдержанный смех, приглушённые шаги.
Она сняла куртку и ботинки, движимая чистой мышечной памятью. Затем достала модель звездолёта. Рядом, на полочке в прихожей, лежала купленная заранее открытка на день рождения. Простая, с изображением северного сияния. Она взяла и её.
Кейт приоткрыла дверь в прихожую. Из гостиной доносились шёпот и шорох – дети, должно быть, отходили в угол, как их просили. Кейт поставила звёздный истребитель и открытку прямо на пол у порога гостиной, у самой двери. Сделала это быстро.Затем, не заходя внутрь, не пытаясь мельком увидеть дочь, она три раза, громко и отчётливо, постучала костяшками пальцев в дверной косяк. «Я ухожу».
И она повернулась, почти побежала – насколько это позволяли её больные ноги – вглубь дома, в свою часть, подальше от гостиной. В свою спальню, которая была одновременно и камерой, и крепостью. Она прошла в неё, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, слушая гул в собственных ушах.
Через несколько секунд донесся скрип открывающейся двери гостиной. Лёгкие, быстрые шаги. Затем голос Варды. Полный восторга, который Кейт слышала так редко.
– Ой! Мама! Спасибо! Он просто… крутейший!
Сердце Кейт сжалось от боли. Она сделала шаг от двери, подошла к своему старому креслу в углу комнаты и опустилась в него, чувствуя, как всё тело ноет от усталости и пережитого. Она наклонилась к двери, к той тонкой преграде из дерева, что разделяла их, и изо всех сил, вложив в слова всю немую, запретную нежность, крикнула в ответ:
– С днём рождения, дочка!
Потом она затихла, прислушиваясь. Больше не было слов. Только сдержанный, радостный гомон детских голосов из-за двери, смех Варды. И тишина в её комнате.
Глава 7
Дремота, в которую она провалилась, была кратковременным отключением – отказом перегруженной системы. Тело, измученное холодом, болью и адреналином, просто перестало бороться. Она вздрогнула и открыла глаза от внутреннего толчка, будто кто-то окликнул её в темноте. Свет в спальне был приглушён – горела лишь одна настольная лампа, отбрасывая на стену огромную расплывчатую тень от кресла. В доме стояла тишина, но неполная: сквозь стены смутно доносился гул детских голосов из гостиной.
Она посмотрела на часы. Полчаса. Всего полчаса. Кейт потянулась к маленькому чёрному устройству на столе – радио няне. Её маленький мост, настроенный на такой же приёмник в комнате Варды и гостиной. Чаще всего они общались именно так. Кейт включила его, и тихий шум эфира наполнил комнату, а затем голоса стали чётче. Дети, должно быть, сидели недалеко от приёмника.
Сначала слышался просто гомон – обрывки фраз про какую-то игру, школу, смех. Потом голос, который она узнала, – Мики, дочери инженера, обслуживающего джеты. Звонкий, чуть капризный:
– Ой, а это что такое? – в голосе любопытство, переходящее в критику.
Послышался лёгкий стук – вероятно, Мика ткнула пальцем в латунную модель.
Варда ответила почти сразу, сдержанно:
– Это космический звездолёт. Седьмой серии. Мама сама его сделала. Наверное, долго собирала. Смотри, сколько деталей.
В голосе Мики прозвучало – непонимание, быстро сменившееся пренебрежением:
– Звездолёт? – она растянула слово. – Ты же терпеть не можешь всю эту фантастику. Помнишь, на астрономии ты засыпала, а про «Звёздный крейсер» говорила – для малышей?
В комнате Кейт воздух сгустился. Она замерла, не дыша.
Варда помолчала. Пауза была недолгой, но для Кейт растянулась в вечность.
– Ну… да, не люблю, – наконец призналась дочь, и в голосе слышалась неловкость, будто её поймали на чём-то постыдном. – Это… папа любил, вроде бы. Он фанател от всяких космических штук. Мама, наверное, поэтому всё ещё их делает.
Слова ударили Кейт в солнечное сплетение – тихо, но с силой, от которой перехватило дыхание. Правда, горькая и неуклюжая, высказанная вслух. Она годами вкладывала душу в эти модели, в звёздные истребители и крейсеры, потому что это было ремесло, нечто осязаемое, что она могла дать. И потому что это напоминало о нём. О Роберте. О тех редких вечерах, когда они вместе смотрели старые сериалы, и он, смеясь, объяснял несуразности в физике полёта. Она думала, что через эти модели передаёт Варде кусочек отца. Частицу их любви. А оказалось – вручала дочери тяжёлую, нелюбимую реликвию чужого увлечения.
– Какой-то дебильный подарок, – проворчала Мика, отходя; голос стал отдалённым, пренебрежительным.
В этот миг в комнате Кейт что-то оборвалось. Слёзы потекли по щекам – медленные, солёные, жгучие, оставляя влажные дорожки на сухой, воспалённой коже. Она не издала ни звука. Просто сидела в кресле, в тени, и плакала, слушая, как её мир, и так хрупкий, даёт ещё одну трещину.
И тогда заговорила Варда. Её голос прозвучал резко, чётко, с внезапной стальной твёрдостью, которую Кейт слышала крайне редко:
– Знаешь что, Мика? – тон был спокойным, но таким, от которого стало тихо даже в комнате Кейт. – Мама вложила в него любовь. Всю, какую могла. Ты много детских магазинов с куклами здесь видела? Заказать и ждать четыре месяца? Мама сама, своими руками, сделала мне его! Каждую шестерёнку, каждый винтик! Она не спала ночами, я уверена! Так что не смей, ты слышишь, не смей обижать её подарки! Лучше вообще молчи!
В эфире всё затихло. Даже фоновый гул стих. Кейт перестала дышать. Слёзы текли уже не от горя. Они текли от чего-то непереносимого, огромного, что разрывало грудь изнутри. Смесь всепоглощающей любви и острого, режущего стыда. Любви к этой маленькой, хрупкой девочке, которая заступилась за её неумелый дар с такой яростью. И стыда за себя. За то, что она, мать, не знала: её ребёнок не любит космос. За то, что её проявление любви было не для дочери, а для призрака прошлого и успокоения собственной совести. За то, что Варде, десятилетней девочке, приходилось защищать её, взрослую, сильную, опасную женщину, от слов другого ребёнка.
Она не выдержала. Тихие рыдания стали глубже, она закрыла лицо руками, сгорбилась, плечи тряслись. Слёзы человека, увидевшего себя со стороны в кривом зеркале и не вынесшего отражения. Она стала машиной смерти, способной сокрушать магию и ломать кости. И при этом настолько слепой, что не видела простейшей вещи о собственном ребёнке.
Через минуту она с силой провела руками по лицу, стирая слёзы, оставляя на коже полосы размазанной мази. Дыхание выровнялось, но внутри всё ещё бушевал ураган. Она выключила радионяню. Резкий щелчок отсек детские голоса, оставив в тишине. Больше слушать она не могла.
Кейт сидела, уставившись в белую стену. Взгляд пустой, невидящий. Ночь тянулась мучительно долго. Она не ложилась – сидела в кресле, иногда вставала размять затекшие конечности, прислушиваясь к тишине дома. Один раз показалось: из-за двери Варды доносится тихий плач. Замерла, вся превратившись в слух, сердце сжалось в ледяной ком. Но звук не повторился. Возможно, просто шум ветра или игра воображения, отравленного виной.