Владислав Март – Копейка (страница 2)

Юлиан пил чужой нектар с молочной кухни, лежал связанный пелёнками, видел свои цветные пятна и медленно прибавлял в весе. Патронажная медсестра, споткнувшись о грубость матери не стала многому учить родительницу. Приходила к ним в последнюю очередь чтобы зарядиться негативом перед возвращением домой. Чтобы эти первые сорок минут после снятия калош в собственной прихожей обоснованно быть мегерой. Семья медсестры была не в пример другим счастливой. Но первые сорок минут после работы для женщины, это всё же те самые сорок минут. Поэтому заряд и повод нужны. Что уж тут скажешь. Перед тем как снова стать приличной мамой и женой, вошедшая копировала мать Юлиана и показывала какой могла быть ведьмой, если бы не её доброта. Домашние знали про сорок минут и не лезли. В конце концов, патронаж осуществлялся далеко не каждый день. Сын змеи не получал вовремя внимание, болел, а прививки вовсе бы не заимел, не пожелай мать сдать его в ясли и позже в детский сад в максимально ранние сроки. Уколы пришлось сделать. Боль от них не превзошла обычной домашней боли, которую Юлиан потихоньку познавал то одним, то другим боком. Как говорится, получил по одному боку, подставь другой. Кстати, как её звали, обёрнутую старой усыпанной морщинами кожей. Мать Юлиана звали… я не помню. Её никто никуда не звал. Она не представлялась. Её не представляли. Она помнится мне как мать Юлиана. Именно так. Не мама, а мать.

Я встретил её впервые в детском саду. Должно быть в последние мои дни там. Дети теряют эту раннюю память, и я не хочу сказать, что мои младенческие воспоминания устояли. Я помню всего только контур. Серый прямой контур женщины в платке собиравшей домой своего Юлика. Она не садилась перед ним на корточки, не помогала обуваться, а только шипела сверху и немного подталкивала рукой в спину. Он ныл, ронял что-то, вытирал соплю и посматривал на меня. С каждым пинком он сначала делал автоматический шажок вперёд, а потом в страхе отдалиться от матери делал шаг назад. Так он получал толчок за толчком. Он видел как меня заботливо кутала в вещи бабушка, затем, почти на руках выносила из коридора со шкафчиками. На моём шкафчике был слоник, наверное, потому что я «С» Серёжа. На шкафчике Юлика была Юла. Животных на букву «Ю» в садике не знали. А бабушка всё протискивалась и выносила меня на воздух из этого странного межпомещенья как замотанное полено подмышкой, как заготовку Буратино. Колидол. Пространство между стенами, где всего много, людей, букв, шкафов, обуви, грязи, варежек, рисунков, а места мало. Юлик вылуплял круглые глазки на нас с бабушкой и боялся прямую серую тётю. Я хотел скорее в школу и ещё мечтал, что научу его не бояться. Особенно если мы попадём в один класс. Только мечтал. Ничего не делал. Учить кого-то важным вещам я не умел. Мечтал, потому что бабушка не разрешала дружить с ним и в том была притягательная тайна запрета. Бабуля говорила, что не дружат с бледными и бедными, не знакомятся с больными и бездомными, и ещё что-то про тех, кто бросил пить. Что-то про то, что нельзя бросить пить. Я тогда не понимал, ведь я мог так сделать. Я не пил целую ночь, пока спал. Маленьким, я был всемогущ. Я мог бросить пить и бросить спать, заводить друзей и слушать бабушку. Ничто из этого позже не осталось в моей власти. Много пил без остановки, впал в долгий сон, проспал смерть бабушки. Друзья, где все мои друзья? Где ты, Юлик, которого я не научил тому, что знал и умел.

Ещё немного о матери Юлика, вспомнил только что. В некоторые годы мои родители и его мать, мать, не мама, работали вместе на Втором Среднем заводе. Кажется даже в одном цеху или отделе, что там на заводах. Корпус? Смена? Город наш родной, был как в осаде, окружён заводами по окраинам. У нас был Большой завод на севере, за рекой, самый дальний от центра с двумя высоченными трубами. Средний завод и Второй Средний на востоке, по одной трубе в небо, по одному шоссе к каждому. Солнце вставало по утрам и лучами продиралось через марево дыхания спящих Средних заводов. С востока к нам приходил свет прошедший предварительно через дымку от них, через игру пыли в воздухе и сквозь заводской гудок. От того каждое утро каждого рабочего дня в городе имело отзвук противного гудка и всякая тень была с душком. Пахло металлом и людьми. Наверное, так пахнет взрослая жизнь. Свет, создававший тень в городе, был уже испорченным поскольку не мог обогнуть восточные заводы. Мы получали некачественный свет и потому отбрасывали некачественные тени. На юге был Малый завод или Старый, с тремя невысокими трубами, производил он всё то же, что и остальные, более молодые и рослые. Производили они все пыль и тепло. Пыль до обеда поднималась ввысь теплом заводов и затем по ветру оседала на город. К вечеру была на каждой крыше, на каждой кошке. Пыли было столько, что обувь горожан становилась одинакового цвета, как и штаны, и колготки до щиколоток. Окна, матовые, затонированные пылью плохо пропускали солнце и по этой причине не принято было разводить цветы в горшках. Не в ходу были даже кактусы, клумбы у подъездов, огороженные уголками кирпичей. Не было цветочных композиций у могил героев. Не имелось всего того, что как я узнал в студенчестве в прогрессивной библиотеке, в избытке было во всех остальных городах страны. У этого феномена было одно интересное следствие. В городе, особенно в Заречном районе, имелись десятки артелей по производству искусственных цветов. Ярких и невянущих ни под каким снегом и ветром. Это был как бы наш экспортный товар в сфере лёгкой промышленности. Городские искусственные цветы реализовывались на ЖД и Авто вокзалах и пользовались непременным успехом у приезжих. Таких пластиковых роз и тюльпанов, говорили они, не отыскать во всей Родине. Листочек к листочку, лепесток к лепесточку, хоть в «любит-не любит» играй. Вот в каком городе я с Юликом родился и жил. Это был Город Цветов. Мы этим гордились. Сами покупали их к праздникам и клали к самым важным постаментам и знакам. Пыли заводы производили с избытком. Пыль металлическую, органическую, бумажную, но больше всего пыльную пыль. Прах, который ни с чем ни ассоциировался и был весь абсолютная идеальная пыль. Пыль с большой буквы. Складировалась она за заводскими заборами и росла пирамидами пока не превышала высоту ограждения. Если превышала, её сдувало ветром, опять-таки на город, на реку, на поля, на лица. Мы ели хлеб с пылью, рыбу с пылью и наши собаки, заходя со двора, отряхивались не каплями дождя, а пылью заводов. Мама чистила мне уши не от серы, а от пыли. Главной причиной выхода из строя электроприборов был пылепригар.

В годы моей школы пыль из серой стала красноватой, тёмно-кирпичной, рыжеватой, как если бы к ней примешали кровь или закатное солнце. Как если бы заводы в своих котлованах обнаружили древний кирпичный город, и огромными бурами и мельницами стёрли его фундаменты в труху. Буквально пару лет были красными от пыли. Затем она потемнела до графита и немного блестела перемешанная со снежинками зимой. Если выбросы пыли чередовались со снегопадом, то выходил торт «Наполеон». Слоями графитовая пыль со льдом, а сверху щепотка снега, как память, что орду захватчиков одолела зима. К концу школы пыль стала желтой, мы чувствовали себя Каракумом. Улицы завалило мелким песком. Детишки пытались строить из него пирамидки в песочнице. Но это был не песок, а пыль. Пирамидки разваливались, дети чихали, собаки валялись в желтой посыпке и отряхивались в подъездах и квартирах. Наши обои и стены дома, в те года, последовательно, до уровня колена красились сами собой в серый, красный, рыжий, графитовый и так далее. Вероятно, эпохи цветной пыли отражали технологические изменения на заводах. Так говорил мой папа. Бабушка шутила, что это у неё катаракта растёт и меняется, всё окрашивается в цвет линзы глаза, как в Изумрудном городе, где людей обманывали с помощью зелёных стёкол в очках.

Второй продукцией заводов, как я уже написал, было тепло. Его возили по улицам грузовиками, в самых разных направлениях, большими бортовыми грузовиками. С тентами, но чаще без, открытыми. Машины заезжали на территории заводов пустыми холодными, а через некоторое время выезжали пустыми и тёплыми. Вернее сказать, полным тепла. До конца рабочего времени, до пяти или шести вечера, они гремели по улицам, бросая грязь на стёкла, пыль на траву и дым в лица. Светили фарами и гнули столбы со знаками «Пешеходный переход» своими огромными неуклюжими боками и мордами. Они болтались по переулкам, застревали в выбоинах, останавливались на перекур водителей и всё возили и возили своё тепло годами. Если случалась небольшая поломка, на вроде отвалившегося края борта или единственной доски борта, или бампер улетел в кусты, зеркало зацепило дерево, машины не останавливались, продолжали свой тепловоз. Родители говорили, что грузовикам не рекомендуется останавливаться, им нужно именно ездить и довозить тепло до каждой улицы. Стоящий грузовик, если то была не большая поломка, как колесо или двигатель, привлекала проверяющего с завода. Он или она ругались на шофёра, страшными словами и проклятиями, вызывали монтёрскую бригаду, и, пока грузовик не остыл, чинили. Если не успевали починить до ночи, что случалось, конечно, то грузовик бросали прямо там, куда его оттащили тягачом с дороги. Во дворе, у школы, на тротуаре, всё равно где.