Владислав Март – Копейка (страница 3)

Там машина оставалась навечно, больше за ней не приезжали. Монтёры не чинили холодное железо, проверяющие не точили карандаши ради случая с заглушённым на ночь тепловозом. Уходил воздух из шин, гнили деревянные борта, ржавели кабины и в трубы забирались мыши. Дети разбивали окна и выкорчёвывали руль, рвали обивку кресла, откручивали разные хромированные ручки и царапали ими на капоте ругательства. Грузовик разлагался как гусеница в муравейнике, оставался только скелет да огромные колеса. По праздникам их жгли и стены соседних домов были чёрными как зимнее небо за городом. С небольшими звёздами-окнами без цветочных горшков. Такая брошенная машина была рядом со школой, в нашем дворе, у ворот каждого завода и много, где ещё. Так вызывала бригаду и фиксировала работы с грузовиками как раз мать Юлика. А мои родители делали что-то другое, регулировали погрузку тепла или отпускали пыль. Его мать страшно ругалась, аж плевала на шофёров, махала руками и угрожала им. Она была как колдунья, как классная первоклашек, как бабка в очереди в поликлинику. Она теряла всё своё немногое человеческое, когда объясняла водителям, как они подвели её, завод и Родину. Шофера немного отбрёхивались, но в основном курили и вытирали масляные ладони о траву. Потом вместе с монтёрами уходили пить водку. Мать никто не приглашал. В ней не видели компаньона. Отчего-то из всех них, только она волновалась за поломку, только она была в ярости от срыва теплоразвоза. Редко её поддерживали жители, под окнами которых, машина почила навек. Будущие костры и разбитые стёкла им были не по душе. Когда окна закрывались, мужики уходили пить, юликова мать оставалась одна со своей слюной и призывами, замолкала, растворялась в пыли. Как трава и следы детей. Как всё в этом городе, согретое и посыпанное пылью. Заводы были большими. Они производили пыль и тепло. Это добро оставалось в городе, нам не приходилось как прочим бронировать себе на складах пыль или толкать до квартир по трубам тепло.

«С» и «Ю», калидол. Больше про детский сад я ничего не помню. Полноценные образы в голове начинаются с первого класса. Я встретил Юлика там, в этой модели взрослого мира, населённой его детёнышами. Жили мы в одном районе и неслучайно оказались в одной школе. Попали и в один класс, но никогда не сидели вместе за партой, не сидели и рядом, и через ряд. Я наблюдал за ним через два ряда, общался не на уроке, а после. Дистанция между нами сокращалась небыстро. Первый класс начался красиво. На мне была белая пилотка и значок. Это отличало меня от всех детей, одетых в одинаковую школьную форму. Пилотку в классе пришлось снять, заругалась учительница, нельзя выделяться. Она осмелела после ухода с линейки родителей. Со значком повезло, его она не заметила или приняла за один из правильных значков, почётных, какие давали детям-шахматистам или детям-сиротам. В городе часто отмечали определённых людей, нашивками или значками. Взрослые обычно носили нашивки, дети – значки. Было так принято, указать, кто сын героя, кто без родителей, у кого разряд по шахматам. Значок мой, привезённый дядей из другого города, с изображением какого-то зверька, куницы или ласки, остался на мне. В этом сразу появилась детская тайна. Мой секрет. Все завидовали, но не спрашивали за что дают подобный значок. Хотя я заранее придумал, что отвечу за что. Придумал, что это значок за спасение животного, попавшего в беду. Хотя «ласку» скорее дали бы за убийство кур. Никто не спросил. Ни первого сентября, ни потом. Когда у всех ребят начали появляться значки – за спорт, за редкие болезни, за высокие отметки – мой перестал быть выделяющимся. Я снял его, по-моему в третьем классе, и больше не носил. Первым честным значком у меня стал «серебряный совочек» за уборку пыли к юбилею Майской войны. У Юлика первым стал за малоимуществование, по которому давали второй полдник и часто могли налить второй суп на обед, если подойти после всех повторно. У Юлика в младших классах других значков не было. В спорт его не брали по хилости, в культуру по глупости. Я заслужил ещё «бородатого» за то, что лучше всех прочитал стихотворение на слёте школьников. Бородатым был поэт или писатель. Чтобы бы не читали и не сочиняли, чьё бы творчество не разыгрывали в сценках, награждали всегда одним и тем же «бородатым» хотя вовсе и не он был автором стихотворения, к примеру. Просто не было столько значков, сколько жило поэтов и писателей. Они все слились в Бородатом, бюстик которого, стоял в классе литературы, куда нас, младшеклассников не пускали. Позднее подобное случилось у меня с Лысым, но об этом я расскажу позже и к месту.

Важно, что рассматривая значки мы с Юликом заново познакомились. Наше ясельное прошлое помнили только родители. Наше детсадовское помнил только я, Юлик забыл меня. Новое знакомство произошло когда мы рассматривали значки. Не свои, а на Светке, на её серой школьной кофточке. Светка была дочерью героя и гимнасткой. Поэтому на ней блестели с раннего класса «звёздочка» и «гимнаст», так мы называли по-своему каждый из её значков. Официальные их названия были длинными и странными для детского уха. Светка выпендривалась и показывала нам свою грудь как стенд про грипп. Юлик был очарован «звёздочкой», мне больше нравился редкий «гимнаст». В нашем классе мало кто занимался спортом в настоящей секции с тренером и возможностью получить отличие. С новым приятелем мы сошлись на том, что надо Светку извалять в пыли после уроков чтобы не зазнавалась и пожелали ей уколоть палец, когда в следующий раз будет пристёгивать значки после стирки формы. Выпендривалась она много. На том мы стали приятелями, общались почти всю школу. Подружиться на различие с прочими легче, чем на сходстве. Хотя мы были просто дети, маленькие комки будущего.

В один из перегруженных дней, школьных чередований беготни по лестницам и тоски на правописании, дети нашего класса переменились. Я отчётливо помню этот день. В класс через форточку ли, через батарею, через скрип двери, проникло зло. Оно поразило почти всех, включая Светку и девочек с третьего ряда. Поразило классного руководителя и физрука, единственного кто пока общался с нами-первоклашками, не считая классной Зои Зиновьевны, в отсутствии специальных профильных предметов. Зло набрызгало на нас свою ненависть, своё желание причинять боль. Практически обоссало нас, если говорить честным слогом. Дети стали злые или пассивно зло одобряли. Оно крутилось в одноклассниках как паразит, вертело их телами, пару раз стукнуло их лбами, порвало штору, а затем, сконцентрировалось и полилось на одного единственного. На мальчика, который носил дырявые носки, рваный портфель и не мыл волосы неделю. Класс ополчился на одного ученика с молчаливой поддержки учителей дежурных по коридору, завуча и уборщицы. Класс выбрал отдушину, клапан, который спускал зло как свисток чайника, иначе все бы целыми днями били лбы и жгли кошек. Этим мальчиком стал мой новый приятель Юлик. Всё в нём, начиная, непременно с имени, внешности, манеры говорить, а вернее молчать у доски, как баран, раздражало и заводило. Пружина ненависти сжималась два-три урока и распрямлялась на большой перемене. Его били меловыми тряпками, пинали грязной обувью, рвали ему тетради, обзывали. Коллективным разумом класса, в один момент, он был избран уродцем, причиной всех бед. Он источал феромон приводящий в ярость мальчишек и девчонок, заставляющий насыпать ему в портфель мусор и плевать на спину. Страшно, что сопротивления Юлик не оказывал, терпел, максимум прятался в туалете. Это было не лучшим решением, туалет, скрытый от глаз взрослых, стал для него местом наиболее изощрённых издевательств, к которым, к весне, подключились второклашки и третьеклашки. Не вступался за Юлика и я. Меня зло поразило как остальных, только в странной музейной форме. Будто я был на экскурсии и видел не свою жизнь, выйду из зала, обменяю номерок на куртку и уйду домой. Широко открытыми глазами я просто смотрел на этот кошмар, на порчу тетрадей и формы, представлял, что его мать, всыпет ему ещё раз по возвращении домой за такие подарки. Я не знаю были ли разговоры матери жертвы с классной или директором, были ли конфликты между родителями обидчиков и обиженного. Дома я забывал обо всём этом, играл в конструктор и смотрел цветной телевизор. Утром, удивлялся травле, будто заново, как вечной военной панораме в музее, сторонился Юлика, когда первая волна зла сходила, помогал бывало ему подняться, отряхнуться, давал списать домашку или делился конфетой. Выходило то как-то автоматически. Эту помощь Юлик принимал также молча и безропотно как десять минут назад плевки и смешки класса. Наверное, мы дружили. Или слово для этого нам не подсказали. Дружба эта была странной. Юлик не выбирал её, а принял как обязанность. В дружбе не говорят «спасибо», он не говорил. Я ничего не ждал взамен, научился только при случае брать в гостях и дома конфеты для него. Это концентрат дружбы, не сложно спрятать, легко передать под партой и легко потом вспоминать этот приятный момент, нюхая фантик. Год или два у нас продолжалась такая тихая конфетная дружба. Только в пределах школы и только в часы, когда Юлика не били. В конце начальной школы с ним мне запомнился один эпизод, который был, пожалуй, первым, выделившим моего друга из числа прочих. Это было в третьем или четвёртом классе…