Владислав Март – Копейка (страница 1)
Владислав Март
Копейка
Жизнь человека может быть подобна фильму, двухсерийному художественному фильму о взрослении героя, становлении, укреплении в своих взглядах, их разрушению, смирению и затем ещё полсерии анализа опыта прошедших лет, никому не нужного и от того грустного. Печального для зрителя старшего поколения, участвующего в записи аналогичного собственного кино и скучного для тех, кто ещё ходит в кинотеатр не за шедеврами и не возможностью посидеть в темноте, без беготни и родственников. Все мы были теми, кто ходил в кино не за кино, а за хаотичной весёлой сказкой последних рядов. Жизнь может идти и пройти сериалом, где каждому периоду будет равное экранное время. Однако, при пересказе, при спойлерах, все неизменного заметят, что молодость и зрелость были лучшими сериями. Тогда как детство обычное, которое не можешь выбрать, как родителей и цвет кожи, отрочество – тупое, глупая комедия стыда и падений в глазах соседей и друзей. Старость, старость будто снял другой режиссёр. Грим нелеп, движения несоразмерны, долгие планы, сейчас так никто не снимает. Сейчас никто не снимает старость. Сериал, вообще говоря, оказался дерьмо. Это ясно, потому что не будет второго сезона. Нас не продлили на второй сезон. Жизнь человека может быть подобна фильму, только не хочется играть в массовке с почасовой оплатой. Как не хочется и быть убитым в начале первой серии, ради становления нервной системы и кошмаров другого героя. Не быть чьим-то воспоминанием, быть действующим лицом, пусть не в каждой серии, но возвращаться, возвращаться и играть. Получить свою роль, озвучить её самому. Быть в титрах. Хотя б так.
Может оказаться не фильм, а сон. Вариант, в котором столько скопилось необычного, не как у всех, как ни у кого, определённо. Жить чередой вопросов, не сон ли это? Ах, это сон, тогда нечего бояться, спрыгну, выстрелю, убегу, женюсь, спою, всё это сон. Я проснусь и буду делать совершено другие вещи, это сон, и он забудется, до того, как первая ложка коснётся моего рта. Жить как во сне версия не самая лучшая. Тебе же придётся пересказывать свою жизнь постоянно, оставаться в памяти людей, тратить время, убеждать их. Действительно, их было семеро, на самом деле операция закончилась остановкой сердца. Зрители твоей жизни не могут видеть твои сны, только если фильм, сериал. Сон – нет, не могут. Сон, так себе вариант жизни. Просыпаешься и врёшь, на ходу забываешь сюжет и чтобы рассказать нечто дельное, принимаешь снотворное раз за разом, проваливаешься в темноту и добываешь там уголь событий. Снотворное потом перестанет творить твой сон, привыкание, передозировка и конец. Из этих вариантов, пожалуй, кино предпочтительнее. Его уже умеют записывать на плёнку, на диски, потомки смогут прикоснуться и тем продлить что-то посмертное, крутануть колесо. Не то, что тот сон. Запись что-то даст тебе, что-то важное, как кажется сейчас. Со сном не так. Сон интересен лишь по пробуждении, его пересказ одноразов и скоротечен. Лучше жить как будто идёт съёмка и вечный день без сна, чем как будто ты проснёшься. Да, фильм выигрывает.
Бывает жизнь-книга. Оказывается, сам или не сам, страница за страницей, без иллюстраций, без ссылок, строкой вьёшься по годам. Готовишь ребус для незнакомца. Возьмёт он твою книгу, начнёт читать, включит воображение. И проживёшь ты столько переживаний заново, сколько людей прочитает текст. Всякий со своим скромным воображением сделает вклад читателя и раскрасит буквы по-своему. Произнесёт гнусаво в мыслях, то что у тебя было звонко. Пропустит что-то, допустим, страницы слипнутся. Читатель может не захотеть изучать предисловие, это очень часто бывает, не захочет и ссылки читать, словарь терминов, список сокращений. Читатели те ещё лентяи. Что они там по итогу понимают? Это как чёрно-белый фильм или раскраска, каждый пользователь создаст свой вариант. Фильм не будет лучше книги. Печатная жизнь даст веер возможностей. Будет и массовка, и героические сцены. Читатель напишет у себя в голове то, чего в книге нет. Жизнь, считанная с текста, это не готовый пирожок кино, это возможность получить любую начинку. Книга – это концентрат. Книга – это весомая жизнь, а не ширпотреб. Одна незадача. Кино твоей жизни сможет посмотреть, потребить даже тупой, даже слепой что-то разглядит-услышит. С книгой не так. Она будет вынуждена ждать не просто читателя, а того, кто дочитает. Потратит не час, а месяц своего времени, отвлекаясь от собственной фото- и видеосъёмки. У читателя должен быть фон, опыт, чтобы развернуть историю текста, налить красок, расшифровать слова, дописать, дорисовать, всплакнуть и улыбнуться. Читатель должен быть опытным, уметь всё это. Только тогда жизнь-книга выйдет на свет, а там, в нигде, в послесмертии или же при жизни героя, случится ему быть узнанным, любимым, иметь звон радости и послевкусие лет. Быть узнанным, быть человеком с жизнью. Не зря пишут книги вместо фильмов. Не зря жизнь-книга это лучшее, что можно оставить после себя. Зря только, что читателей способных дойти до последней страницы мало. Мало этих иголок, что скользят по граммофону, мало желающих знать чужое, обогащаться этим, пробегая не свои строки, брать себе интересное, новое, списывать в свою книгу лучшее, мало, совсем мало тех, для кого я собираюсь написать жизнь. Тем более не свою, тем более одного знакомого, что я знал, но потерял из виду, такая будет у меня незавершённая история. Для малого количества людей, кратко, незавершённо, не про себя. Выбирая текст, не фильм, не аудиозапись, я надеюсь, что найдётся внимательный чтец, который довставит в мою скромную рукопись пропущенное. То же, что вставить не сможет, те моменты, что упустил я потому как не был их свидетелем, там читатель вставит лучший вариант из возможных и тем склеит рассказ и сделает его лучше. У себя в голове сделает лучше. Задача, да.
Хорошо записанная жизнь окажется занятной книгой. Не каждый может записать собственную жизнь, для того придумались писатели, биографы, народились стенгазетчики. Я не такой. Я просто зритель, вместо бинокля, держащий авторучку. Я напишу и подарю вам жизнь одного моего знакомого, с кем пересеклись мои дороги, с кем я был на одном полу, у одних стен, смотрел в одну сторону. Сейчас, в многозрелости, когда не грех написать личную биографию, я понял, что мой век был не ярким. Не блистал, не жёг сердца, мою жизнекнигу дочитает только запертый в библиотеке с одной единственной книгой, с моей. Так вышло, что про меня самого, хоть сериал, хоть рок-оперу, всё одно, будет скучно. Есть такие люди. Это я. Но моими глазами чужая судьба может получиться описанной быть как книга. Я знал людей, что были умнее и моральнее меня. Превосходили и ушли вперёд семимильными успехами. Знал и нехороших. В дни, когда я всё ж начну записи, я вспоминаю не про всех, а про того одного, с кем пересекался и до конца не понял. Был ли он умён и успешен, был ли мне приятелем, был ли он человеком, достойным биографии. Моего изложения, краткого и письменного вам может не хватить для познания всех граней этого человека. Я буду стараться донести. Я буду тщателен к деталям. Я напишу его жизнь, как книгу, так, как я смогу это сделать. Если позже вы встретите лучшее её описание, пусть тот пересказ вытеснит мой из вашей головы, либо пусть дополнит пробелы, которые, я наперёд вам объявляю.
Почему не про себя буду писать? Может одумаюсь? Здесь не скрываю. Моя фильма, моя жизнь, не такая интересная, вернее, не такая важная для вас. Вся ценность моих наблюдений состоит в том, что помимо подглядывания украдкой своего отражения, мне посчастливилось знать одного действительно необычного человека. О его ранних годах мало известно и я именно тот, кто заполнит этот пробел хотя бы частично. Потом, будем честны, рассказывая о нём, я всегда буду рассказывать и о себе любимом. Так моя скучная судьба переплетётся с судьбой того, кого вы не назовёте ординарным человеком. Так я приклеюсь к этой личности и стану у вас ассоциироваться с ней. А уж личность эта вам знакома. Стану не просто сборщиком податей, но знаменитым писателем. Неплохая вышла аналогия, не так ли? Мой рассказ также послужит мне оправданием, почему я, как и многие другие имевшие шанс вмешаться, не сделали ничего для поворота потока истории. Став на моё место, уверен, вы аналогично проявили бы нерешительность и эгоизм. Не стали бы делиться своей тёплой негой с другим, с острым и холодным. В общем, лучше я побуду в ярких, но сомнительных радиоактивных лучах, чем умру безызвестным, ожидая лучей тёплой славы, которая на самом деле не достаётся тем, кто прожил обычную человеколюбивую жизнь.
***
Моего приятеля звали Юлиан. Сущее проклятие жить с таким именем в нашем городе. Городе Володь и Сергеев, в месте, где всё непохожее на обычное влечёт за собой травмы и преследование. В нашем городе в те годы, я имею ввиду детство Юлиана, собаку могли убить за кличку вроде его имени, а здесь человек. Трудно объяснить, но инаковость, она была самым страшным грехом тогда. Всё нестандартное трактовалось, как ущербное. Гвоздь с резьбой не называли дюбелем, его звали хреновым гвоздём, а пышку звали бракованным дырявым пончиком. Сейчас, во время свободного самовыражения, когда можно ходить по улицам хоть голым, танцевать хоть в церкви и жить-дышать свободно хоть на Кавказском хребте, хоть на Красной площади, невозможно представить, как следовало ненавидеть своё дитя, чтобы назвать его Юлианом. Из этого легко следует, просто понять, что мать не любила сына, отца не было в зоне видимости, а прочие родственники были вечно в серой зоне сочувствия и неучастия. Юлиан… Да, она его ненавидела. Его, вылезшего на свет позже срока, причинив матери страданий на семь дней больше, на сноп морщин больше, на метр кожных стрий больше, на множество кровоизлияний в склеры и петехий всё в ту же кожу, к морщинам и растяжкам. Кожа его матери после родов словно бы обновилась наоборот. Она будто молодая змея залезла в кожу старой, сброшенной её бабкой или тёткой. Была змеёй, стала рептилией. Змея ещё была из неё куда-никуда нормальная. Могла понравится какому-нибудь злыдню, жабе какой сказочной, жили бы приживали, могло до добра дойти. Но после родов не стало пути ей назад. Я видел его мать. Она, по крайней мере до окончания Юлианом школы, была стареющей молодой змеёй, влезшей в кожу мёртвой змеи. Спряталась от людей, спряталась от сына. Она стала сначала некрасивой снаружи, а со временем стала некрасивой со всех возможных сторон. Некрасивая речь, некрасивый взгляд, некрасивая походка. В руках у змеи свежеотпечатанные деньги превращались у кассы с жёваные куски бумаги, шарф висел на ней проволокой, туфли стирались сразу со всех сторон. И та вечно испачканная штанина… Его мать не хотела ребёнка, и, возможно, это нежелание, это отстранение легло на неё, придавило к пыльной земле. Её, после рождения, никто больше никак не хотел и никуда не звал. Она выкинула в мир комок сына и не придумала себе никакого занятия в жизни. Её время остановилось и не попало ни в книжку, ни в открытку. Мать Юлиана была лишним человеком и не исчезала просто на автомате, поддерживаемая инстинктом сварить ребёнку кашу и закрыть за ним дверь. Дверь между её холодной материнской комнатой и дорогой Юлиана: в детский сад, в школу, на улицу. С ней не были знакомы парикмахеры, стоматологи и бухгалтеры. Она провалилась между листами жирной блестящей жизни полной эпитетов и рюшечек, в межлистье этого каталога дней. Отчего встречаются такие женщины? Не получив никакой любви и радости, повзрослев без улыбки, зачав без мечты, родив без счастья, они не могут найти себе смысла быть дальше и превращаются в пружину закрывающую дверь в комнату. Да, должно быть с ней поступили плохо. Уверен, что она была достойна чего-то другого. Хотя, почему я так думаю? Потому, что моя мать лучше? Потому что другие женщины живут счастливо? Я не знаю, я многого не знаю про жизнь. Но с этим моим недостатком, что ещё не раз встретится вам на страницах, я уверен в том, что пишу. Мать Юлиана просто изначально была рождена быть несчастной, была проклята, закодирована, гены у неё экспрессировались неверные, тёмные, ещё что-то, но она должна была быть такой, нерадостной, ради своей цели. Родить в мир Юлиана, сделать его старт в мире чёрствым и узким. У змеи не родятся котята. Змея в двух шкурах не станет тёплой тёлкой полной молока. Юлиана принесли из роддома в подземное гнездо, в тёмную нору, чтобы с гарантией, свет не лёг на его кожу раньше положенного. Его кости должны были оставаться податливым пластилином, впитать всю бледность этого города, быть прозрачными для брани и грязи, для пыли и радиации, чтобы на них наросло холодное мясо рептилии. Он принёс матери на семь дней больше страданий пока был в чреве. Там он ждал пока создастся наш мир, согреется и утрясётся, привыкнет сам к себе, мир, который ему предстоит изменить.