Владислав Кузнецов – Сидовы сказки (страница 5)

Тут и Немайн задумалась.

— Соображение у Монгфинд должно было остаться человеческое, — говорит. — Потому плывите обратно. Найдите, догоните. И кричите ей, что если она желает стать человеком, пусть каждую неделю приплывает в уговоренное место. И там ее ждите — с новостями. А их три будет. Сначала ваш отец должен будет меня в шахматы переиграть. Потом я — жену племянника уговорить. И только после этого Фанд ее расколдует.

Так все и вышло. Только играть пришлось ни много, ни мало — три года. А вот с уговорами сида за денек справилась. Явилась к королю-отцу вместе с Фанд. Та во дворец зашла — все изумились. Никто и поверить не мог, что женщина, пусть и царица морская, может быть настолько красива. Только королева спросила:

— И зачем Манавидану дочь моя понадобилась, при такой-то жене?

— Вот и я думаю, — пожаловалась Фанд, — зачем? Прогнала бы козла, так у меня от него дети малые: одному шесть стукнуло, второму пять, третьей всего два. Глупые еще совсем!

— В два года мудрости не наберешься, — сказала королева.

— Не года, — поправила Фанд, — века. С вида взрослые, а на деле… Не лучше той, что расколдовывать будем! Ну, где корабли?

Вот и приплыли на место: король с королевой да Фанд с Немайн. А там их ждут косатки. Белая с красными глазами. И еще две, обычных: большая и маленькая совсем. Тут морская царица велела воды из-за борта зачерпнуть. Похлопала по воде ладонью, да белую косатку и облила. Глядь, а косатки и нет. В воде девушка плавает. Плавает? Тонет! Только вот вторая косатка ее носом как подцепит, да одним кивком головы — через борт как бросит! Тут родители бросились дочь вытирать, одевать… У той зубы стучат. Но сквозь дрожь слышно:

— Обратно меня превращайте! Или мужа с дочерью тоже в людей…

А Фанд только и рада.

— Нашла себе хвостастого-плавникастого?

— Доброго, — говорит Монгфинд, — он ведь даже не ругался на меня, на неумеху, никогда. Бывало, если недоволен, только плавником по воде хлопнет, и все… Только я вот не знаю — ему человеком-то быть захочется?

— У него и спросим, — отрезала морская царица, — и у дочери твоей.

Что ей стоит — в двух ведрах по воде рукой похлопать? А вот, оказывается, нелегко. Еле на ногах стоит, Немайн на плечо руку положила, опирается.

— Спустите сети! — кричит Немайн, — Вы, заплывайте в сеть, так вас, превращенных, вытаскивать будет быстрей. НУ!

Две кадушки опрокидываются за борт. И вот на корабле — могучий мужчина и девочка-младенец…

Закончилась история через неделю. Аккурат после свадебного пира заявилась Немайн снова в шахматы играть. Тут ее король и спроси:

— А почему у Манавидана зеленые фигурки, а у тебя красные?

— Кто из чего делал. Зеленые — из волн океанских, красные — из крови врагов, — ответила сида. Оглядела разом вытянувшиеся лица. Потопталась. Сложила фигурки, забрала доски — и к выходу потопала.

— А игра? — спросил король.

— А в поддавки не считается, — отрезала сида. — Пойду, кого похрабрей поищу.

— Я не испугаюсь, — говорит муж-косатка, — расставляй фигуры.

Жена у него за плечиком пристроилась — смотреть. К вечеру сида получила мат и ушла довольная, а что бывшие косатки ночью делали, нас не касается. Только с тех пор многие годы, каждую неделю приходила к семье косаток сероглазая и ушастая. В шахматы играть. И даже проигрывала изредка.

Героиня

Холм — это хорошо. У холма есть вершина, на которой можно лежать, подставив лицо утреннему бризу. Или любоваться закатом. Хороший вид — за это ты и любишь это место! За то, что родилась неподалеку, за то, что у подножия бьет ручей с вкусной водой, и за то, что вся склочная родня осталась за тремя морями. Пусть они там друг друга убивают и насилуют… Ты вышла из игры. Один за другим мелькают короткие, спокойные годы. Какая разница?

Скука? Какая может быть скука, когда рядом есть люди? Приплыли… сколько лет назад? Построились у бухты с изумрудно-прозрачной водой. Разумеется, заглянули на холм. Дали тебе имя… важно ли, какое? Их и так — не упомнить.

Шаги. Кто-то идет. Значит, что-то случилось. Люди — существа ленивые, просто так ноги ломать не будут. Конечно, к беломраморному храму, чудно изукрашенному золотом и слоновой костью, иные и из-за морей бы приплывали — поклониться. И пришлось бы тебе выслушивать непрестанные мольбы о здоровье, об урожае, о благополучном плавании, об удачной сделке. О жестокой смерти врагов! Горели бы жертвенники, и изумительной работы идолище вздымалось бы к капителям изысканных колонн. Что ж — такой храм есть, но тебя там нет.

Собственно, это когда-то послужило последней каплей. Когда тебя — тебя! — прихватили блоками, своротили с постамента и поставили в боковой придел. А на почетное место — глыбу мрамора в золотых одеждах. И это бы стерпела. Еще б и порадовалась — не надо выстаивать день-деньской в одной позе, с белым лицом и гладкими глазами. Но белокаменная красавица на тебя настоящую совсем не похожа! Хуже того — ты, по сравнению с ней, замарашка. Скульптор, мерзавец, четырежды видел сон с правильным образом — но что значит вещий сон по сравнению с жаркой бессонной ночкой?

Ты могла превратить скульптора… скажем, в дятла. А что? Пусть бы дырки в деревьях пробивал со своим видением божественного! Ты была слишком зла, чтобы не подождать, пока основанный тобой город освищет статую богини с чертами потаскухи. Увы — услышала рукоплескания. И — ушла. Тихо, только прощально ухнула совой над сонным акрополем.

Интересно, заметили ли они исчезновение старой статуи? Той, у которой складки лежали недостаточно изящно — ведь застывать и каменеть приходилось наспех. Здесь подобных тонкостей пока не замечают.

Пора было обращаться в мрамор, но в тот день у тебя было иное настроение. Да и в гору торопилось, пыхтя, создание, которому, скажи она, что видела тебя вживе, попросту бы не поверили. Нос-кнопка, веснушки, рыжая непослушная грива… А каменеть неприятно.

Она даже не поняла. Распахнула пошире обведенные углем глаза.

— Ты кто?

— Я здесь живу.

А что еще ты могла ответить? Больше же говорить не пришлось. Ни слова. И захотела бы вставить — не сумела бы, голос не повысив. Но отчего-то тебе не хотелось превращать веселую болтушку в тварь дрожащую, коленопреклоненную.

— А, за часовней присматриваешь! Я думала, тут просто древний идол, и никого… А мы в новый дом переезжаем. Вот, решила духов этой земли задобрить, отрез пожертвовать… Сама ткала. А что, тут даже статуи нет?

Вот прямо тогда — не случилось. Бил родник, шумели нестареющие платаны, которые ты посадила невесть сколько лет назад. А вместо статуи рыжую встретила живая девушка — с чужеземным, слишком прямым носом и не по возрасту пронзительными серыми глазами. Которой вовсе не жалко подарить новое платье.

— Тогда это — тебе. А ей что-нибудь другое придумаем. Десяток овец подойдет?

— А это не слишком дорогой подарок?

— Мой отец богат. А я у него одна. И он сам говорит, что с богом дружбы не получится, а со жрецом… Ну, или жрицей… — покраснела, протянула сверток, — прими мою дружбу, как этот дар.

Дни стали еще короче, веселые месяцы мелькали, как мгновения. Ты знала, что жизнь человеческая — несколько вдохов. Ты знала, что вдохи эти — не розы, а полынь. Знала, но забыла. Играла в собственную жрицу, любовалась закатами. Тем более, все беды подружки разрешались без всякой божественной силы.

Вот она смотрится в ручей — как будто дома нет зеркала — страдает:

— Я тооолстая… Не то, что ты!

Оказалось, у этих людей совсем иное понятие о красоте, чем у жителей основанного тобой города. Видимо, их женщине важнее суметь убежать, а то и дать сдачи — чем пережить небольшой голод за счет накопленного жирка. А купеческая дочь сидит дома, вся работа на слугах. Еда вкусная. Как только идеальную форму не приняла… То есть, форму шара.

Как богиня, ты могла просто поднять бровь… Не стала. Зато как радовалась, когда подружка впервые правильно произвела захват и сделала бросок. Живот стал плоским, и веснушки куда-то пропали. Даже реветь стала пореже. Вот и в тот день… Она зевнула — уже непростительно, от подножки кубарем покатилась. Встала, не жалуясь на оказавшееся на пути дерево и жесткие корни. На упрек в небрежении ответила невпопад:

— А ведь твоя богиня не любви покровительствует, — и, покраснев, прибавила, — и не плодородию. Жаль. Хотела бы просить именно ее… Ей-то потом первенца отдавать не придется!

— Влюбилась?

Вот веселье и закончилось. Впрочем, совет да любовь. Глядишь, не пройдет и полутора десятков лет, как на холм заберется другая. С такой же рыжей гривой и веснушками. Потому, что тебе первенца отдавать не придется. Добрая ты.

— Нет… А вот он… Сын суффета! Сватать меня собирается. А я не хочу за него.

Ну, отваживать — не приваживать. Тут у тебя был некоторый опыт. Кое-кто шрамами отделался, а кое-кто хромает до сих пор. Или уже нет? Лет-то прошло… Не считала.

— Поколотить? Попробую…

Опять грустная:

— Только смеется. А калечить не за что.

Вот тебе и купеческая дочь! Впрочем, в этом городе…

— Твой отец ведь не только купец?

— А что, нужно что-то провести через Совет Ста Десяти?

— Нет. Я пытаюсь придумать задание, которое он не сможет исполнить. Но которое не звучало бы настолько невозможным, как «достань Луну с неба». У самой грани возможного — с другой стороны.