Владислав Конюшевский – Боевой 1918 год 3 (страница 28)

Закуривший Лапин на какое-то время замолк, а потом сграбастав лист с текстом, решительно сказал:

— Так. Надо собрать партактив и донести новость до людей.

Я кивнул:

— Давай. У меня сейчас тоже дел до горла.

А когда комиссар убежал, подтянув Буденного, Михайловского и Матвеева сел писать письмо Кошу. Точнее: командиру пятнадцатой дивизии ландвера генерал-лейтенанту Роберту фон Кошу.

Только вот не подумайте, что это был аналог послания запорожцев турецкому султану. Даже не рядом. Это было корректнейшее послание с предложением о встрече, в связи со сложившейся для немцев обстановкой. Ну и поиска возможных путей решения выхода из этой ситуации. При этом, как культурный человек не стал сразу грубо писать — «бабки гони!» а дал лишь легкий намек на наши желания.

Правда начальник штаба, наш штатный монархист, недавно переквалифицировавшийся в большевики, осознав озвученный мною желания, в очередной раз возразил:

— Чур Пеленович, это абсурд. Ни один командир подразделения на подобное не пойдет. Даже у турок… А здесь не турки, тут немцы. Это же какой урон офицерской чести!? После подобного, если и застрелишься, то репутацию не спасешь. То, что вы хотите предложить — немыслимо!

Я усмехнулся:

— Мы рождены что б сказку сделать былью! Так что все мыслимо! И ваши слова, Игнат Тихомирович, имели бы резон еще вчера. А сегодня уже нет… Через несколько дней переговоры о прекращении огня перетекут в переговоры о капитуляции. И Кошу, за спасенные солдатские жизни, благодарные немецкие демократы еще и памятник поставят!

Правда переубедить Матвеева все равно не получилось. Ну да война план покажет. А сейчас письмо было помещено в конверт из плотной бумаги, прошито нитью и залито во всех положенных местах сургучом, на который шлепнули печать для депеш. Солидный такой докУмент получился.

О способе доставки послания вопросов тоже не возникало. Накормленный, напоенный, связанный и с мешком на голове Михель Кёллер тихо потея от неизвестности, сидел в тенечке, ожидая решения своей судьбы. Изначально у меня были мысли насчет какого-нибудь офицера, но и унтер в данном случае вполне подойдет. Тем более что офицера еще надо где-то ловить а Келлер вот он, прямо под рукой. Да и складской работник такого ранга вполне может быть приравнен к среднему комсоставу. Во всяком случае, по уровню авторитета среди знающих людей. Тем более что с непосредственным начальником у Кёллера вполне нормальные отношения. А этот лейтеха-интендант имеет прямой выход на штаб дивизии.

Так что пока я проверял, хорошо ли прилип сургуч, унтер-офицер был доставлен пред ясны очи командира. Оптимизма за время подкустового сидения у немца не прибавилось. Скорее даже наоборот. Поэтому для начала пришлось пленного успокоить:

— Как я и обещал — мы тебя отпускаем. Более того, наши люди довезут тебя практически до того места, откуда взяли.

В глазах кладовщика загорелась надежда и я продолжил:

— Но ты должен будешь передать этот пакет своему командованию. Предназначается он Роберту фон Кошу. Вашему командиру дивизии. Понятно, что непосредственно к нему ты не попадешь. Но вот передать письмо через своего непосредственного начальника, вполне сумеешь.

Собеседник с опаской покосился на конверт, поэтому пришлось дополнительно пояснить:

— Тут не набор оскорблений. Здесь приглашение к переговорам. Дело серьезное, касающееся жизни ваших солдат, поэтому вопрос — ты выполнишь порученное тебе задание?

Унтер вытянулся:

— Яволь, герр офицер!

Я кивнул и протягивая пакет сказал:

— В таком случае проверь целостность печатей и распишись в журнале о получении.

Кто-то возможно удивится — на хрена его роспись-то нужна? Но тут дело в общей законопослушности немцев. У них в глубине организма заложена охрененная тяга к орднунгу (читай — страх перед устоявшимися правилами) и после заполнения строчки в журнале, Кёллеру даже в голову не придет втихаря выкинуть опасное послание. Потому как это уже не просто писулька от врага, а официальное письмо, за которое он лично расписался. Причем ключевыми тут являются слова «расписался» и «лично».

В общем, после оставления автографа, фриц был отведен в сторонку, а я, повернувшись к вызванному Журбину, приказал:

— Немца в люльку мотоцикла. Мешок на голову. Отвезти до места. У буденновцев уточнишь, где именно этого фрукта взяли. Судя по тому, что они на карте показывали, это километрах в двадцати отсюда. Но везите не по прямой. Покрутитесь немного, чтобы он расстояние не прикинул, а то мало ли что…

Давно не стриженный Журбин (всеми кудрями, усами и чертами лица удивительно похожий на Сидора Лютого из «Неуловимых») кинув ладонь к панаме, ответил:

— Есть! Сделаем в лучшем виде!

А я попенял вдогонку:

— И в порядок себя приведи, а то скоро косы можно будет заплетать.

На что Ванька, хитро блеснув взглядом лишь кивнул, а меня очередной раз посетила мысль, что без начальственного ора (или шипения) на некоторые командирские пожелания народ с легкостью забивает. И этот ухарь, по доброй воле, точно стричься не станет. Максимум, особо длинные локоны уберет, чисто формально выполнив приказ и на этом успокоится. С другой стороны — пусть его. Санслужба у нас налажена хорошо, вшей в бригаде почти нет, а у Ивана зазноба в наличии, так что чуб парню просто необходим.

От размышлений о фасонах причесок меня отвлек Буденный. Присаживаясь рядом и закуривая, Семен задумчиво почесал гладко выбритый подбородок:

— Ну что командир, думаешь придет германец на встречу? И не слишком ли много мы хотим?

Щелкнув зажигалкой, и последовав его примеру, рассудительно ответил:

— Придут обязательно. А вот насчет всего остального, это уж как повезет. Ну а касательно наших желаний, это ведь как в обычном торге: хочешь получить потребное — проси больше.

— Дык они ж охренеют от наших запросов и сразу пошлют. Чё тады делать станем?

Я вздохнул:

— Тогда план «Б». Воевать начнем. И в листовках пояснять фрицам, почему они вместо скорой дороги домой вынуждены умирать за какое-то уже никому не нужное барахло.

Семен фыркнул:

— Эт пулеметы — «барахло»?

— Угу. Вот на черта дембелю пулемет в Германии? Или патроны? Или шинели с котелками да касками? — задумчиво поглядев на стрельнувшую плохим табаком папироску я продолжил — Поверь, солдатам за годы войны все армейское обрыдло до невозможности. У них одна мечта — в цивильное побыстрее переодеться да с девкой фигуристстой замутить. И если офицерье из-за каких-то сапог или ложек будет подвергать эту мечту опасности, то ведь их и на штыки поднять можно. Кто там потом в бардаке капитуляции станет разбираться в причинах гибели комсостава?

Буденный крякнул:

— Ну ежели так смотреть…

Я кивнул:

— Вот так и смотри. За последний месяц на Крымском фронте было три факта «братания».

Казак удивленно вытаращил глаза, и я быстро поправился:

— Э-э-э… в общем хер его знает как это действо наших пропагандистов правильно назвать, но немцам оно преподносилось именно как братание. И там уж комиссары такую агитацию развели, что немчура своих с семерых солдат потом арестовала. А скольких не арестовала? А сколько озлобились с этого ареста? Причем отметь — фрицы своих смутьянов даже не расстреляли, как это могло было быть раньше, а просто арестовали. То есть их офицерье чует, что все на ниточке висит. Так что думаю, особо брыкаться не должны. Тем более что мы не последние фамильные кальсоны с них сдираем. А казенное, завсегда ценится гораздо меньше чем личное…

Собеседник улыбнулся:

— От ведь фря! Тебя послушал и прямо уверенность появилась. Ты ж и черта убедишь святой водицы испить. Одно слово — характерник!

Если это был комплимент, то он не прошел. Поморщившись, протянул:

— Сень, вот только ты не начинай! Не надо ходить порочной дорогой Бурцева.

Но Буденный внезапно посерьёзнел:

— Я никак не пойму — чего ты так брыкаешься? Ладно, когда твой малохольный Серега про какую-то аватару речь вел. Вещь неизвестная и людЯм незнакомая. Могет даже и обидная… А насчет характерников все знают и все о них слыхали.

Я не удержался:

— И многих ты лично знаешь?

Буденный хохотнул, указывая на меня пальцем:

— Ну, одного точно знаю — и став серьезным продолжил — А как тебя еще назвать? И мозги у тебя уж очень хитромудро варят, да и сам ты словно кошак — верткий, сильный, да при луне видишь будто днем.

Хмыкнув, возразил:

— Ванька-сигнальщик такое же зрение имеет. Он что — тоже заморочник?

Усач лишь отмахнулся:

— Ты зад с пальцем не сравнивай! Ладно зрение, а со все остальное как объяснить? Ведь когда мы первый раз встретились то думал, что ты саму малость помладше меня будешь. Но теперь что? Сейчас навскидку и тридцати не дашь! Хотя по мозгам точно не вьюношь. Это как вообще возможно? А с волосами что происходит?

Машинально пригладив отросший ежик, удивился:

— С ними-то что не так?

Казак прищурился:

— Они ж у тебя как солома, выгоревшая были. А теперь ты темно-русого колера. И это только что касается внешности. Про умения я вообще молчу! Я еще с той атаки, когда ты по лошадям словно кузнечик прыгал да трупы германцев вокруг наваливал, неладное почуял. Не под силу такое обычному человеку. А вот как раз про характерников такие сказки и ходят…

С силой проведя ладонью по лицу, мрачно (пришлось сыграть) ответил: