Владислав Конюшевский – Боевой 1918 год 3 (страница 27)

Просто пешком, да еще и отягощенные имуществом, за это время немцы просто не успеют уйти. Так что теперь мы проводим удаленную ревизию будущих трофеев и ищем выход на фон Коша. Он ведь уже довольно пожилой (все-таки шестьдесят два года) и по логике, особо упорствовать экспроприации не должен. Все равно хоть какая-то дальнейшая карьера генералу не светит[13].

Но если дедушка упрется, то сменим переговорщика. Хотя очень бы не хотелось раньше времени светить такой удобный способ решения проблем как винтовка со снайперским прицелом…

Только все это дело ближайшего будущего, а ныне, буквально за час вызнав интересующие вопросы у унтера, я под занавес подытожил:

— Ну все камрад. Сейчас тебе дадут воды и накормят. А мы пока займемся перепроверкой твоих слов у обер-лейтенанта. И если выяснится, что ты нигде не соврал то будем считать, что жизнь и свободу заслужил.

Келлер облегченно вздохнув, убедительным тоном ответил:

— Богом клянусь, в моих словах не было ни грана лжи. — после чего помявшись продолжил — Осмелюсь напомнить, что господин обер-лейтенант не является интендантом и может не знать всех наших нюансов. Как я уже говорил господин обер-лейтенант просто был в гостях у нашего господина лейтенанта.

Я отмахнулся:

— Разберемся.

И дал знак охране увести одного и предоставить второго пленного.

Летеха, невзирая на молодой возраст (а может быть и благодаря этому) оказался довольно дерганным и скандальным. Ему не нравилось сидеть с мешком на голове, ему не нравилось обращение, ему не нравилась обстановка и ему не нравились мы. Высказав претензии, он гордо отвернул голову, но момент пика демонстрации варварам тевтонского духа сильно смазала оса, которая жахнула обера куда-то в район губы. Тот коротко вскрикнул, схватившись за физиономию, а я спокойно предупредил:

— У вас есть еще минута для того, чтобы начать отвечать на вопросы. В противном случае эта оса вам покажется райской бабочкой.

Фриц не стал дергать смерь за усы и сочтя что несгибаемость он показал достаточно хорошо, внял предупреждению. После чего допрос прошел почти так же, как и с унтером. Ну если не считать долгих многозначительных пауз перед ответами, высокомерных взглядов и общей брезгливости, не сходящей с лошадиной физиономии пленника. Потом в нем что-то опять переклинило, и он уперся. Мне это быстро надоело и кивнув нашему контрразведчику на офицера, я приказал:

— Займитесь.

А сам ушел обедать.

После моего возвращения обер-лейтенант выглядел несколько непрезентабельно. Но зато пел соловьем. Ну а когда мы закончили, и Нетребко поднял брови: дескать — «что с ним делать дальше?» я лишь мотнул головой в сторону оврага. Ну а что еще? Немчик из пруссаков. Достаточно молодой чтобы к следующей войне дослужиться до полковника. Плен он не простит. И на фига нам в будущем нужны настолько злобные противники, да еще и с огромной личной неприязнью? Так что — в овраг…

Зато теперь мы достаточно хорошо знаем обстановку. И не только по складам, так как лейтенант служил офицером при штабе полка. Грамотным офицером, знающим и памятливым — вон на карте сколько новых пометок появилось. И общими сведениями он обладал довольно неплохими, поделившись обстановкой в Киеве откуда приехал буквально две недели назад.

Мельком глянув вслед уводимому офицеру, я закурил, размышляя о бренности всего сущего, но был прерван стоящим рядом контрразведчиком. Он, глядя туда же куда и я внезапно спросил:

— Скажите, а это было обязательно?

Тяжело вздохнув, ответил:

— Тарас Григорьевич как вы заметили, во время допроса я коснулся нескольких чисто философских моментов. И в частности спросил у обер-лейтенанта как он относится к трудам Артюра де Гобино и Хьюстона Чемберлена[14].

Нетребко удивился:

— И что? Я тоже о них слыхал. Но мало ли какие течения в Европе бывают. Тем более что тот француз-основоположник насколько я помню умер еще в прошлом веке. Про англичанина не знаю, вроде жив… Только какое отношение они могут иметь к этому немцу?

Уважительно покосившись на бригадного контрразведчика (вот что значит образованный человек!), пояснил:

— Вы о расовой теории просто слышали, а вот лейтенант отозвался о ней в превосходной степени — и предупреждая дальнейшие вопросы продолжил — просто я умею экстраполировать поэтому с уверенностью скажу, что со временем в Европе это «учение» займет все умы и из теории превратится в страшную практику. Когда людей начнут уничтожать просто за неправильную форму черепа или за не верную национальность. Как расово неполноценных. Поэтому я предпочитаю давить эти чайники, пока они еще выросли до паровозов. И если вам интересно, позже могу подробнее осветить тему.

Несколько выбитый из колеи контрик кивнул:

— Конечно интересно!

А я подумал, что надо бы для всей бригады (а потом не только для бригады) дать пояснения пагубности расовой теории. Заодно и про арийцев пояснить. Чтобы западники не особо перья распушали. Публицистов к этому делу подключить. А то Жилин мне пояснил что первые нацисты уже не просто вылупились, а сдохнуть от старости успели (именно от Седого я про того француза узнал) а у нас никто и не чешется. Иван считает, что пока не до этого, но я думаю, что время упускать нельзя. Уже сейчас надо людям рассказывать какие там на западе нас «друзья» ожидают…

Но тут, сбивая философский настрой, к нам присоединились появившиеся из оврага бойцы и мы пошли в сторону штабного навеса. К слову сказать — допросы проходили сильно в стороне от общего расположения и сейчас идя эти пятьсот метров до своего места, переговаривался с Нетребко, попутно обдумывая свою антинацистскую речь. Обдумывалось плохо и в конце концов решил подключить к этому делу комиссара. Вот уж кто умеет нужные слова подбирать…

Правда проходя мимо усаженной в теньке первой роты второго батальона у которой сейчас проходила проверка знаний уставов, с улыбкой убедился, что косноязычных у меня в принципе нет. Вон как доходчиво сержант объясняет статьи армейского закона. Образно да с выдумкой. Тут и Петр первый бы заслушался.

Кстати про уставы. В строевом и гарнизонном было довольно мало изменений. А вот дисциплинарный и внутренней службы (к которым я конкретно приложил руку) поменялись кардинально. А так как они наконец-то были утверждены и даже распечатаны, то бойцы их активно изучали. По правде, там еще дописывать и дописывать, но основы положены. Во всяком случае для общевоинских уставов. И что характерно, тяжелее всего приходилось офицерам. Переучиваться оно ведь завсегда тяжелее, чем просто учиться. Но ничего — справятся.

Да и общий настрой в бригаде мне нравится. Новенькие из народа вполне себе осваиваются. С офицерами несколько сложнее, но тоже неплохо. Судя по донесениям, из полутора сотен всего пятеро пока так толком и не прижилось. Надо будет сегодня их собрать и поговорить. Вспомнив об этом, я вздохнул, тихонько выругавшись под нос. Мля… хоть молоко требуй за вредную работу отцом-командиром. Ну а что — царям значит можно (во всяком случае так Бунша[15] говорил) а я что — рыжий?

С другой стороны, особо жаловаться тоже не след. Парни в погонах оказались достаточно адекватными и хорошо чуящими обстановку. Вон, позавчера один боец со значком поручика заметил, что моя бригада в некотором роде является заповедником для офицеров. То есть местом, где к ним относятся без подозрения и предубеждения. Отталкиваясь в отношениях на службе лишь от личных качеств, а не от бывшей классовой принадлежности. И я с ним согласен.

Конечно, очень хотелось, чтобы во всей создаваемой РККА было так же, но осознавая отношения простого люда к дворянам вообще и к офицерам в частности, я понимал, что вряд ли это получится. «Своими», в большинстве частей нашей армии, бывшие «благородия» точно не станут. Их услугами будут пользоваться, но дистанция точно не исчезнет. Ну или исчезнет лет через десять, когда в войсках не останется тех, кто собственной мордой ловил отношения «золотопогонников» к солдатам. Да и сами офицеры к тому времени уже эволюционируют из «держиморд», «сатрапов» и «золотопогонников» в обычных военнослужащих Красной Армии. Но это все дела будущего, а в моем «заповеднике гоблинов» уже сегодня все должно быть нормально. Поэтому с «не прижившимися» обязательно надо поговорить.

Только вот все планы сломало долгожданное, но от этого не менее неожиданное радиосообщение о начале переговоров с немцами. «Маркони» появился, когда я втолковывал комиссару наиболее мерзкие последствия расисткой теории и Кузьма даже не сразу понял, что произошло. Зато, когда второй раз перечитал содержание послания, чуть не подпрыгнул и подняв на меня радостно округленные глаза, прерывающимся голосом спросил:

— Так это что? Получается, что всё? Или как? Тут ведь только про перемирие пишут…

Меня Иван еще в Москве просветил о возможном развитии событий, поэтому сейчас просто повторил слова председателя СНК:

— Я же тебе говорил, что все произойдет очень быстро. Думаю, до конца недели, перемирие перерастет в капитуляцию. Ведь фрицы еще в августе хотели прекращения огня. Хотя бы временного. Но Антанта выкатила условия, одним из которых было отречение кайзера Вильгельма. Людендорф тогда их охарактеризовал как «неприемлемые». Ну а сейчас, видимо, немцы дозрели…