Владислав Конюшевский – Боевой 1918 год 2 (страница 7)

— Передай — самый самый малый вдоль перрона.

Дождался, когда еле двигающийся поезд поравняется с платформой спрыгнул и обгоняя вагон, рванул к офицеру. Еще подбегая, крикнул:

— Обер-лейтенант Тарген?

Тот кивнул, а я, подхватывая его под локоть, потащил в сторону приближающейся открытой двери, причитая:

— Быстрее! Быстрее! Время!

Лейтенант при этом даже не брыкался, только порывался что-то спросить на ходу. Солдат, видя такое дело, подхватив чемоданы шустро рванул следом.

Первым в дверь заскочил офицер. Потом солдат сунул в проем барахло и при этом сам, почему-то остался на перроне. Я аж притормозил, спрашивая:

— А ты? Ты денщик?

Тот мотнул головой:

— Никак нет! Просто помогал господину обер-лейтенанту донести багаж!

Кивнув, принимая слова к сведению, в три длинных шага догнал вагон и запрыгнул внутрь. Все произошло буквально в течении пяти секунд, поэтому лейтенант только успел поставить вещи в сторонку и выпрямившись, недовольно буркнул:

— К чему такая спешка? Неужели нельзя было нормально остановиться?

Я же, с лязгом запирая дверь, в свою очередь поинтересовался:

— А вы кто?

Летеха, окинув меня пренебрежительным взглядом, повернувшись в Бергу (погоны которого были явно больше моих) представился:

— Обер-лейтенант фон Тарген. Офицер для особых поручений при штабе генерал-лейтенанта фон Гёца!

Женька удивился:

— И что вы на станции делали? До штаба дивизии отсюда далеко…

Лейтенант фыркнул:

— Разумеется, выполнял задание командования. А вот вы почему ночью идете? Ведь бронепоезд должен следовать через Обилово в десять утра? — а потом разглядев в свете слабеньких ламп боевого отсека глумливо ухмыляющуюся Гришкину рожу и чинно сидящего в сторонке Комаровского, недоуменно нахмурился — И что-то я не пойму, чего тут вообще происходит?

Вместо объяснений и не дожидаясь, когда Таргнен начнет дергаться, я сделал шаг вперед и просто приложил немца кулаком по затылку. Трофимов заботливо подхватил падающее тело и тут же избавил его от оружия. Василий Августович, наблюдавший всю эту картину лишь крякнул:

— Эк у вас ловко получается. Первый раз в жизни воочию наблюдаю настоящую работу наших военных и качество этой работы мне нравится!

Берг, связывающий свеженького пленного, на пару секунд отвлекся, несколько обиженно спросив:

— Так вы что же — даже воинские парады не видели?

Комаровский отмахнулся:

— Ну что вы, голубчик. Парад — это скорее балет. Хореография-с. А здесь именно работа. И всегда приятно наблюдать за хорошо сделанной работой. А уж смотреть как господа офицеры, при минимуме исходной информации принимают предварительные решения, а потом изменяют их в зависимости от складывающийся ситуации, доставляет истинное удовольствие.

Трофимов, заканчивающий обыск и положивший на столик, поверх разной карманной мелочи солидный портмоне, не вставая с корточек, страдальчески поморщился:

— Ну Василий Августович… Ну не офицеры мы. И не господа. И не благородия. Мы — товарищи красные командиры.

Старик пристукнул своей лакированной палкой:

— Вздор! Не смейте себя принижать! Если кто-то относится к профессии с душой и делает свою работу «на ять», то этот человек, безусловно является благородным человеком! Независимо от того, слесарь это в деповских мастерских или землепашец в деревне! Ну или, как в вашем случае — военный. И неважно как он сейчас называется — офицер, либо красный командир!

Гришка открыл и закрыл рот, молча переваривая неожиданно новый подход к благородству, а я наконец понял, почему разнообразное начальство счастливо выдохнуло, спровадив Комаровского на пенсию. Эдакие вещи декларировать в сословном обществе! Почему-то у меня не было сомнений, что инспектор путей свои принципы до революции не скрывал и работали они в обе стороны. Как по отношению к специалистам, так и по отношению к разгильдяям. При этом, невзирая на занимаемую должность и общественное положение этого самого разгильдяя…

И как относится Василий Августович к своему делу, мы тоже оценили. Блин! Да у меня схема путей (в том числе объездных) на отрезке Дьяково-Таганрог, что он нарисовал и пояснил, навечно в башке отпечаталась. До самой последней стрелки, пардон, стрелочного перевода. И не у меня одного. Гриня, удостоенный старческого легкого подзатыльника за то, что отвлекся во время объяснений, тоже наверняка все накрепко запомнил.

А поезд тем временем катил, бодро отстукивая уже привычный железнодорожный ритм. Бессознательный пленный чинно лежал в уголке. Берг просматривал документы, извлеченные из саквояжа. Я с интересом крутил трофейный Steyr M1912 который до этого видел, но в руках еще не держал. Ну а Трофимов, занимался знаменем. Точнее он занимался здоровенной красной скатертью, найденной на одном из складов. Похоже, кладовщик, это великолепие заныкал для себя, но теперь полотнище размером где-то полтора на два метра и обшитое золотой бахромой по периметру, оказалось у нас.

У Гришки даже рука не поднималась портить сию красоту, но я настоял, чтобы тяжелые кисти по углам были срезаны. И бахрома, в месте крепления к древку, тоже должна быть сострижена. А то обилие золота резало глаз и отдавало чем-то помпезно купеческим. Само древко (жердина метра три длиной) было приготовлено заранее. И теперь оставалось лишь присобачить одно к другому, а когда проедем Новогарьевку, водрузить получившееся знамя на паровоз. А то увидят наши приближающуюся бронированную махину и сдриснут со своих позиций. Ну это те, кто потрусливей. А те, кто посмелее обстреляют, да еще и из пушки вдарят. Нафиг нам эта радость нужна?

Хотя, в темноте, знамя один хрен видно не будет. Можно, конечно, его фонарем подсветить, но тогда есть шанс что немцы стрельбу начнут. А их я боюсь гораздо больше. Так что флаг поставим, а дальше уж — куда кривая вывезет.

В Новогарьевке, невзирая на ее малые размеры, народу на вокзале шарилось гораздо больше, чем в Обилово. И судя по возникшей после проезда суете, нас встречали. При этом встречающие были сильно удивлены проскакивающим мимо БП. Руками замахали. Бегать начали. Чтобы их удивление вот так сразу не вылилось в нечто большее, мы, заранее подготовившись, пошли проверенным путем. На перрон был выкинут конверт с письмом в котором говорилось что, следуя полученным указаниям, мы должны провести предварительную разведку путей. И к пяти утра планируем вернуться обратно.

Вот теперь пускай они и соображают, что к чему. Куда мы поперлись? Кто нам дал такие указания? Ведь то, что бронепоезд захвачен и в голову никому прийти не может. А у нас появится шикарная фора почти в два часа. За это время, мы до Таганрога добежать успеем!

После этого, спокойно ехали еще минут тридцать. За это время успели переодеться в свою форму и вывесить самодельное знамя. А потом, паровоз вдруг стал резко тормозить. Машинально отметив время — без пятнадцати четыре я схватил трубку связи с машинистом:

— Почему останавливаемся? Что случилось?

Ответил автоматчик, контролирующий паровозную бригаду:

— Там, на рельсах, куча бревен навалена. Пока не разберем не проедем!

Спрыгнув с вагона и проскочив чуть вперед, в свете паровозного прожектора, метрах в ста дальше, увидел ту самую кучу. А вокруг, что характерно, была тишина. Только в паровозе что-то булькало да потрескивало. Какое-то время я растерянно крутил головой соображая, кто же сделал этот навал? В смысле, на каком языке мне сейчас начинать орать, чтобы не схлопотать пулю в ответ? Стоящий рядом барон, так же безрезультативно оглядевшись, озвучил мои мысли:

— Интересно, кто это сделал? Германцы или наши?

Склонный к быстрым решениям Гришка, рубанул рукой словно шашкой:

— Да чо мы на это смотрим? Растаскивать надо, пока тихо!

Я возразил:

— Ага. А если там заминировано? Потянем бревнышко и раскинем кишками по округе…

Помолчали, обдумывая перспективу. Потом один из автоматчиков предложил:

— Товарищ Чур, а если веревками сдергивать? Там, в артвагоне, несколько бухт, саженей по пятьдесят лежат. Свяжем их и начнем растаскивать. Или сразу несколько бревен к паровозу привяжем, да дернем.

Я кивнул:

— Вариант. Давай Гриша займись, а я пока гляну, что там к чему.

После чего включив фонарик (на бронепоезде были хорошие фонари со свежими батареями) потопал в сторону бревен. Те оказались не просто навалены, а еще и хорошо скручены между собой проволокой. Чисто визуально никакого заряда я в этой куче не наблюдал. С другой стороны, кто же его на виду оставит? Каких-либо проводов, уходящих в сторону, тоже не видел. Зато обнаружил три хвостика от самокруток. Хм… наши что ли перекуривали? В принципе и фрицы активно потребляли махру, поэтому окурок от самокрутки не показатель. Но вот развернув хвостики на двух газетных, увидел русские буквы. А еще один был сделан из листовки. Тоже с кириллицей. Поэтому, сдается мне, что мы-таки добрались до наших позиций.

Мои ребята еще возились внутри, собирая веревки, как набегающий ветерок принес издалека короткий «блям» чем-то металлическим и не менее короткое приглушенное «мать!». Последние сомнения у меня исчезли и прячась за бревнами я, повысив голос, бросил в темноту:

— Это кто тут на рельсах нагадил? Какая сволочь пути завалила? Кому мне гланды через жопу рвать?

Шевеление вдалеке затихло, а потом хриплый голос спросил: