Владислав Конюшевский – Боевой 1918 год 2 (страница 23)

Благожелательно кивая и вежливо улыбаясь собеседнику, я честно дождался, когда он замолкнет, после чего задал вопрос:

— А вас за что разжаловали?

Тот, в удивлении поднял брови:

— Простите?

— Хм… Видите ли в чем дело. Ваш шикарный рассказ, он ведь не проверяем. Все, кто могут его подтвердить, остались либо вообще за пределами России, либо на оккупированных территориях. Это не страшно. Сейчас много таких. Но в вашем случае, есть одна нестыковка. В то время, когда вы, по вашим же словам, лежали в госпитале под Киевом, вас видели в Петрограде. В звании капитана и в обществе прекрасной дамы.

Брагин, только что не подпрыгнул в раздражении:

— Глупости! Говорю же вам, что в сентябре семнадцатого я был в госпитале! И звания капитана, никогда не носил! А тот, кто утверждает, что видел меня в Питере, просто ошибается! И вообще, кто это сказал? Покажите мне его и тогда возможно все разъясниться.

Я пожал плечами:

— Какой смысл? Чтобы вы здесь спор начали? Один будет говорить одно, а второй утверждать другое… В принципе мне и так все уже ясно. Просто, вы несколько взволновались и бесконтрольно сентябрь упомянули. Заметьте не август, не октябрь, а именно сентябрь. То есть как раз то время, о котором говорил мой человек. Этого вполне достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы.

Увидав, что оппонент словно невзначай сунул левую руку в карман, добавил:

— И вы зря наган тискаете. Даже если при извлечении большой палец на курок положить, то он все равно мушкой цепляется. То есть, рывком не вытащить. А через карман галифе стрелять не получится. Ствол просто не поднимется на нужный уровень. Да и вообще — Мага, прими оружие у гражданина. А то этот тип, с переполоха хозяйство себе отстрелит.

— Сычас…

Брагин, услыхав за спиной хриплый голос, дернулся от неожиданности, а я лишь головой покачал. Неужели этот «капитан-поручик» думал, что его, кроме меня, никто не контролирует? И что красный командир, вот так вот в ночную степь с ним в одиночку для острого разговора поперся? Зря он так думал. Я собеседника не опасался, но правила надо соблюдать. Поэтому, после того, как револьвер был передан вновь отступившему в темноту Магомеду, так же спокойно продолжил:

— Мне вот только непонятно, чего вы к нам вообще прицепились? Шпион, затевающий что-то против моего батальона? Нет. Никакой шпион не мог знать, что мы зайдем в Володаев. Абстрактный шпион, желающий легализоваться в Красной армии? Возможно. Но проще было в каком-нибудь крупном городе записаться военспецом. Да и с более подходящей легендой. Поэтому, странно все как-то…

Брагин продолжал мрачно смотреть на меня, а я, в последний раз попытался достучаться до человека:

— Ну ты хоть пукни, колобок. А то молчишь, словно засватанный. Я тут голову ломаю, соображая, зачем ты себя в звании понизил, а от тебя помощи никакой…

Офицер мрачно хмыкнул:

— Чего говорить-то? Я уже все сказал, только мне не поверили.

Не поверил, это точно. Но не стану же я сейчас говорить, про подарок Сатихаарли? Теперь я понимаю слова Седого, что этого не объяснить. Действительно, не объяснить. Просто появлялась уверенность, что человек врет. Почему? Черт его знает. Чую и всё. Хотя, честно говоря, в данном случае, и без того подарка можно было обойтись, так как оговорки насчет сентября вполне хватало. И что дальше? Даже не знаю. Вот есть человек, который чего-то срывает. Мало ли какие у него причины? Главное, что гнили в нем не ощущаю. Поэтому вздохнув, подытожил:

— Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. За то, что намедни ребятам в бою помог, благодарность тебе от лица Советской власти. Но из-за того, что правду говорить не хочешь… Хм, шинелка твоя с вещмешком, насколько я понял, возле костра осталась? Забирай вещи и топай обратно в… Да куда хочешь туда и иди. Только не вместе с нами. И в армию больше не суйся. Ты ведь у нас инвалид империалистической войны? Вот и осваивай гражданские профессии. Ну все — чао, Буратино — и обращаясь к Чендиеву добавил — Мага, верни ствол гражданину. Он нас покидает, а в степи сейчас опасно. Кого только не водится…

Абрек невозмутимо уточнил:

— Сы патронамы?

— Угу. Нафиг эта железяка без патронов нужна?

Брагин, получив оружие, на ощупь проверил барабан и сунув наган за ремень, удивленно уточнил:

— То есть, вы, даже не доверяя, меня просто отпускаете? И в ЧК не сдадите?

Я фыркнул:

— Ну, сложно отпускать мы не умеем. А что касается ЧК, так вроде как и не за что. Поэтому идите Брагин, или как вас там на самом деле. Идите и не грешите.

Тот, пожав плечами, направился к костру новобранцев, а мы, какое-то время поглядев ему вслед, пошли к себе.

Минут черед десять, появился отделенный командир, который рулил новоприбывшими, с уточнением — действительно ли Брагин был отчислен из батальона? Получив подтверждение, убыл. Но на этом, история нифига не закончилась. Потому что еще через час, нарисовался «капитан-поручик». Мы с комиссаром, при свете керосинки, в это время разбирались с амбарной книгой, в которую были внесены трофеи. Поэтому, мельком глянув на подошедшего, приказал:

— Минут через сорок подойди. Сейчас мы заняты.

Брагин, не настаивая, козырнув изуродованной ладонью, исполнил отточенный поворот «кругом» и удалился.

А когда, через назначенное время возник снова, я спросил:

— Ну и чего ты бегал туда-сюда? Отделенный тебе ведь даже сухпай на дорогу дал. Так чего вернулся?

Офицер вытянулся:

— Гос… товарищ Чур. Прошу меня извинить за дезинформацию о себе. Я действительно не поручик, а капитан Брагин Максим Федорович. Но я готов все объяснить.

Комиссар поощрительно кивнул:

— Объясняй.

Парень на секунду замявшись, дополнил:

— Дело в том, что я не пехотный офицер, а служу… служил в Особой канцелярии при штабе русской императорской армии…

Лапин удивился:

— Это что за зверь? Что-то из корпуса жандармов?

Но я, заинтересованно привставая с лежащего на земле седла, пояснил:

— Нет. Это военная разведка. Штучный товар…И что дальше?

А дальше, капитан пояснил что к чему. К началу войны, он работал, так скажем, «на земле». Но после ранения, в пятнадцатом году, был переведен на более спокойную должность. А в начале семнадцатого его отправили во Францию. Официально (для союзников) — офицером для особых поручений при экспедиционном корпусе Русской армии во Франции и Греции. Ну а реально… реально и так понятно, чем занимается разведка. Еще Брагин, помимо отчетов от командования корпусом, через посольство, слал свои отчеты в Особую канцелярию. В том числе и о том насколько безжалостно французское командование использует русские войска, бросая их на самые тяжелые участки фронта[11].

Со стороны нашего руководства никакой реакции на это не было. Да и кто вообще будет жалеть «серую скотинку»? И так продолжалось до февраля. То есть, до первой революции. А вот когда в корпусе о ней узнали, то солдаты (да и многие офицеры) начали задавать вопросы, которые вылились в попытку бунта. Но французы, смутьянов быстро уестествили и корпус расформировали. После чего, наиболее горластых отправили в Алжир. Мелкими группами, да в разные места. Чтобы они там не скооперировались и опять чего-то не учудили. И не просто так отправили, а считай — на каторгу (включая даже младших офицеров). Остальным предложили либо вступать во французскую армию, либо идти чернорабочими на заводы.

Около полутора тысяч, завербовались к местным воякам. Но остальной личный состав просто хотел домой. На официальные запросы из России никто толком не отвечал, вот Брагин и рванул разведывать обстановку да выяснять саму возможность переправки людей на Родину. Информацию о событиях они черпали из французских газет, которые прямо кровоточили ужасами, происходящими у «диких варваров», поэтому сразу ехать в Советскую Россию он откровенно опасался. Решил для начала двинуть к Деникину. Ну а что? Вроде все свои и должны подсказать что делать. Но не подсказали. Очень долго кормили завтраками, а потом, вообще предложили отложить вопрос до окончательной победы над красными.

Брагин к этому времени уже несколько вник в обстановку и понимал, что данную победу можно ждать до морковного заговенья. Вот и решился (после долгих раздумий) пытать счастья у официального революционного правительства. Разумеется, об этом капитан не стал орать на каждом углу, ибо контрразведка могла на сие деяние очень косо посмотреть. Решил действовать самостоятельно.

А из разговоров с деникинцами, вынес еще одно наблюдение. Офицеры говорили, что здешние красные, просто звери лютые. По слухам, матросня, полк того же Дроздовского не просто разгромила, а еще живому полковнику, уши отрезала. В назидание. То есть, в руки им попадать никак нельзя. А если вдруг попал, то чем выше звание, тем больше шансов что тебя тут же прислонят к стенке. Существовали, правда, и диаметрально противоположные мнения. Но их доносили все больше в пьяном виде и кулуарно.

Капитан, будучи по натуре пессимистом, сразу настроился на худшее. Поэтому не пожадился и протратился на то, чтобы соорудить справку о ранении. За гражданского он выдавать себя не рискнул, так как выправку и привычки никуда не денешь. А так — получился бывший поручик. Инвалид, коих тысячи и тысячи. Чего с такого взять?

В общем, вооружившись этой липой, он тайно перешел линию соприкосновения. Но сразу в большой город идти побоялся, решив на короткое время осесть где-нибудь в провинции и оглядеться. Ну вот и огляделся…