Владислав Клевакин – Центурион. Орлы над Дунаем (страница 2)

Прибыв в наш маленький лагерь, состоявший сейчас всего из десяти палаток, я спешно осведомился у Марка о положении дел в лагере, сколько еще осталось набрать новобранцев, и отправил посыльного на виллу к сенатору. Сенатор взял шефство над нашей центурией, снабжая нас зерном и маслом, а также дозволяя охотиться в принадлежащей ему роще, где во множестве водились фазаны и перепелки.

После полного формирования наша центурия убывала в Равенну, откуда, соединившись с другими подразделениями, садилась на корабли и отбывала в Мёзию, перед этим мне хотелось навестить дочь управляющего усадьбой Юлию. Сам управляющий Менакс уже довольно давно был свободным человеком, хотя и не получил римского гражданства по ряду причин.

Юлия же была рождена свободной и имела римское гражданство, конечно, не без помощи сенатора. Изначально я подозревал, что при ее красоте и изяществу тела ей приходится делить ложе с сенатором, но позже узнал, что у сенатора есть любовница в самом Риме из знатных патрицианских семей. Сын сенатора находился в действующей армии в той самой Мёзии, следовательно, никто бы не посмел лишить невинности дочь самого управляющего. А сам Рим Юлия не посещала, предпочитая проводить время в затворничестве в утопающем в зелени поместье своего отца.

Я постучал в ворота поместья сразу после полудня. Солнце сверху нещадно палило, и рабы, работавшие в поле, укрылись от него в наскоро сооруженных соломенных шалашах. Сейчас же они тайком выглядывали наружу, наблюдая за мной, хотя нужды в этом никакой не испытывали. Привратник не сразу открыл мне деревянную калитку в воротах. Первоначально он отодвинул деревянную пластинку, прикрывавшую щель в калитке. Увидев шлем центуриона, привратник издал многозначительный вздох и тут же принялся возиться с запором, который почему-то не хотел открываться.

– Смазывать маслом надо! – выругался я на привратника. – Седину нарастил, а не знаешь, как с запорами управляться, – сопроводил я свое ожидание у калитки.

Привратник нудно запричитал:

– На прошлой неделе смазывали, господин, видимо на солнце масло высохло.

– Поторапливайся, болван! – прикрикнул я на него. – У меня слишком мало времени.

Наконец привратник закончил возиться с запором и открыл его. Распахнув настежь калитку, привратник виновато склонил голову и принялся что-то шептать про себя. Наверняка он молился своим варварским богам, чтобы я не пожаловался сенатору на его медлительность. Мне не было нужды обрекать этого раба-старца на порку. Хотя сам сенатор их порол и, видимо, весьма недурно. В дальнем углу у стены стояли два столба с болтающимися веревками, которыми вероятно и связывали рабов перед поркой.

Я вошел на территорию поместья. В отличие от расположения моего лагеря, в поместье было прохладно. Высокие зеленые кусты затеняли пространство перед домом и уводили по дорожке куда-то вдаль. Меж их веток были едва заметны белые мраморные скульптуры и слышался шум падающей сверху воды. В римских поместьях каждый хозяин по возможности строил водопад и пруд вокруг него для приятного вечернего времяпровождения в компании домашних, гостей и проезжих актеров.

На входе в атриум меня встретили слуги и сразу предложили бокал фалернского вина и прохладную ванну, чтобы освежиться и смыть с себя дорожный пот. Я вежливо отказался и от вина, и от ванны, сославшись на нехватку времени по долгу службы. Тогда слуги напрямую спросили у меня, с чем связан мой визит в поместье, ведь сам сенатор был в отъезде, а вести некоторые дела управляющий поместьем был не уполномочен. Что же, я был готов к такому результату и безотлагательно сообщил слугам, что хотел бы увидеть дочь управляющего Юлию. Но, как оказалось, она тоже была в отъезде, но не с сенатором, а со своим родственником. Раздосадованный сложившимися обстоятельствами, я покинул поместье и отправился в расположение нашей центурии. Очевидно, что вечер мне придется провести в компании опциона и кувшина фалернского.

Тем временем в наш лагерь прибыл гонец из легиона и сообщил, что легат прислал мне письмо, которое я должен прочесть незамедлительно. Достав из кожаного мешка восковую табличку, я узнал твердый почерк трибуна нашего легиона, в послании он сообщал мне, что легат приказал не позднее завтрашнего дня выдвинуться на север по дороге, где, соединившись со II Громогласной когортой под началом старшего центуриона Фирия Проба, я должен прибыть в порт Равенны независимо от наличия новобранцев. Оставшихся наберем на месте. Подпись: трибун Публий Плавдий.

«Хорошенькое дельце», – невесело поразмыслил я. В моей центурии не хватало восьмого десятка солдат. Кого я там в Равенне, в этом портовом городе империи смогу набрать, разве, что бывших матросов? Молокососов с рыбачьих лодок, знавших только как управляться с веслом и ни разу не видевших гладиуса, не говоря о том, как нужно метать пилум. Но приказ есть приказ, и он отдан. Я позвал опциона Марка в свою палатку. Марк зашел, морща нос от запахов, преследовавших его.

– Опять эти негодяи приволокли какую-то тухлятину! – недовольно проворчал он. – Денег я им дал достаточно. Неужели не хватило ума выбрать мясо посвежее.

– Садись Марк, – пригласил я его за стол, стоявший в самом центре моей палатки.

Марк вытер свой раздраженный нос и медленно сел на стул.

– Я сегодня получил письмо от нашего трибуна, – оповестил я Марка.

Бросив восковую табличку на стол, я стал следить за реакцией опциона. Опцион первоначально удивленно разглядывал ее, но в руки брать не решался. Затем Марк подозрительно перевел взгляд на меня.

– И что в ней? – осторожно поинтересовался он.

Я развязал шейный платок, который еще не успел снять после прихода в лагерь, и недовольно пробурчал:

– Мы снимаемся и следуем в Равенну.

Марк на мгновение застыл, переваривая услышанное.

– Но, командир, мы еще не набрали полный состав в центурию! – недовольно возразил он.

Мне нечем было возразить ему, кроме как напомнить, что это приказ, который написан на этой самой доске, что лежит у него перед носом.

– Это приказ, Марк, – повторил я.

Марк вскочил со стула и отсалютовал.

– Будет сделано, центурион. Когда мы выступаем?

Я провел ладонью по шее. От пота она была такой же мокрой, что и платок, который я недавно снял.

– Выступаем завтра утром, Марк. Пока солнце не взошло. Так легионерам будет легче идти, а в полдень устроим привал где-нибудь в лесочке.

– Хорошо, – опцион Марк, словно ужаленный пчелой, выскочил из моей палатки, а через минуту по лагерю разнесся его громогласный крик: – Центурия, становись. Оружие к осмотру.

В лагере раздался рев сигнальной буцины. Не ожидал от Марка такой прыти в выполнении команд. Впрочем, сейчас это было не так важно.

Я махнул рукой. За выступление маршем центурии можно не беспокоиться, Марк все сделает, как надо. Меня угнетало лишь одно обстоятельство, что придется отбыть на войну, так и не зарывшись лицом в мягкую грудь дочери управляющего поместьем. А распивать фалернское вино в компании своего опциона мне не очень-то хотелось. Как опцион, Марк Порций был отменный солдат, но как собутыльник совершенно никакой. Его постоянный нудёж о задержке императором жалования просто выводил меня из себя. Хотя нужно признаться, в этом он был прав. Спать же в своей палатке одному тоже желания не было. К тому же на город опустилась такая жесточайшая жара, что вино, ненадолго оставленное снаружи, тут же превращалось в уксус. А уксус, как вы понимаете, не будет пить даже самый прокаженный нищий, ползающий на ступенях Палатина.

Я приказал Марку выдать легионерам по чарке вина из наших с ним запасов. Хорошее римское или греческое вино солдаты уже не скоро увидят. За пределами Италии вино было похоже на уксусное пойло, от которого мутило и выворачивало желудок. Дикари, несмотря на все просвещение Рима, так и не научились делать хорошее вино, к тому же некоторые сорта винограда произрастали только в Италии и нечего было ожидать хорошего вина в краях варваров.

Неожиданно в мою голову влез тот несчастный грек, выставлявший свою красавицу дочь напоказ. Кажется, у него сегодня состоится какая-то пирушка, где будут присутствовать его земляки, такие же грязные торговцы, не знакомые с честью и доблестью римского солдата. Хотя нужно признать, что дочь этого торговца хороша собой и было бы жаль упускать такую канарейку перед долгим воздержанием. У меня потянуло внизу. «Если ехать, то сейчас, к закату успею вернуться в расположение», – успокоил я себя.

Меня не могло не радовать, что дом торговца Эпикла находился на Авентине, одном из семи холмов Рима, и мне не придется миновать вечно кишащую всяким сбродом Субуру. Лавки и дома торговцев на Авентине находились на южном склоне холма, притыкаясь друг к другу, словно гроздья винограда, щедро усыпавшие подножие Везувия. На вершине Авентина находились усадьбы сенаторов и трибунов, окруженные высокими каменными заборами и утопающие в тени зелени. Пройдя по Аппиевой дороге мимо гробниц великих людей Рима, я встретился с молчаливо-угрюмой крепостной стеной Сервия. Местами кладка в ней уже развалилась, и сияющие черные провалы наводили на мысли о положении дел в империи Домициана. Магистрат Рима всегда оставлял ремонт южной стороны стены на лучшие времена. Риму уже более двух столетий не угрожала опасность с юга. Воспоминания о Ганнибале, как и о ордах раба Спартака канули в лету. Легионеры у Капенских ворот, завидев одинокого путника, тут же отложили кости в сторону и подняли щиты.