Владислав Гончаров – Победы, которых могло не быть (страница 7)
В конечном счете, сарацинское благородство взяло верх над христианским предательством. Саладин, безо всяких сомнений являвшийся самым великим и благородным воителем эпохи Крестовых походов[39], взялся за меч. Утрата в битве при Хаттине Истинного Креста вдребезги разбила все надежды франков, победа досталась не христианскому Богу, а Аллаху. Хаттин покончил с христианским владычеством на Ближнем и Среднем Востоке, все последующие крестовые походы были не более чем долгой, мучительной агонией.
После Хаттина события развивались настолько стремительно, что так и подмывает назвать их «блицкриг Саладина». Уже через три дня, 7 июля, капитулировала Тиверия, а 10 июля перед победоносным султаном распахнулись ворота Акры, затем пали Яффа и Назарет, чуть позже — Саффурия, Кесария и Хайфа. Потом — Наблус. 29 июля пал Сидон, 9 августа — Бейрут. В начале сентября граф Раймонд, бежавший в свою крепость Триполи, скончался от плеврита. Исключением был Тир, устоявший благодаря своевременному прибытию по морю графа Конрада де Монферра и его рыцарей. Саладин снял с Тира осаду, передвинулся к Аскелону и уже 5 сентября принял его капитуляцию. Отсюда он направился на север, к средоточию конфликта — Иерусалиму. Обороной Святого Города руководил Балиан Ибелинский. Саладин начал осаду 19 сентября, и вскоре его саперы пробили городскую стену. Несмотря на яростное сопротивление крестоносцев, ко 2 октября все было кончено. Город был разграблен, его христианское население частью погибло, частью попало в плен, вся христианская символика подверглась уничтожению.
Из смятения, последовавшего за триумфальным вступлением Саладина в Иерусалим, родился призыв к новым крестовым походам, дальнейшие события развивались с головокружительной быстротой. Гвидо Лузиньян, отпущенный Саладином под честное слово, отправился на Кипр. Сперва Крест взяли в свои руки король Франции Филипп II Август, Генрих II Английский и глава Священной Римской Империи Фридрих I, известный под прозвищем Барбаросса. Генрих II умер, Барбаросса утонул, а Филипп Французский вернулся во Францию. Их место занял Ричард Львиное Сердце: после многих славных сражений он покинул Святую Землю, так и не достигнув главного — вернуть Иерусалим под владычество христиан. Папа Иннокентий III организовал Четвертый Крестовый поход, однако тех, кто откликнулся на его призыв, интересовали не столько христианские святыни, сколько удачная возможность поживиться богатствами Востока. Дорвавшись до чужих земель, рыцарские орды захватили и разграбили Константинополь, грабили христианские церкви, насиловали христианских женщин. В погоне за земными ценностями были забыты ценности Мира Горнего. Начался век ересей[40], приведший власти церковные в прямое столкновение с властями мирскими. В 1229 году германский император Фридрих II, отлученный папой Григорием IX от церкви, использовал братоубийственную ссору мусульманских правителей Сирии и Египта, чтобы принудить их к подписанию мирного договора. Христиане получили, хоть и на короткое время (1229—1244), Иерусалим и другие святые места, что, однако, далеко не покончило с распрями в их собственном лагере, так как император воспользовался помощью тевтонских рыцарей Германа фон Зальца, чтобы вышвырнуть французских тамплиеров.
Королевство Иерусалимское, превратившееся после битвы при Хаттине в редкую цепочку прибрежных крепостей, пришло к своему кровавому концу 18 мая 1291 года, с падением Акры и зверским избиением ее защитников.
Иерусалим, колыбель христианства, навсегда перестал быть христианским городом.
«...Ибо сказано, что тот, кто вступит в бесплодные земли, не воззвав к милости Аллаха, обречен погибнуть...»
25 октября 1415 г., Азенкур
Необутый сброд
«С отвагой в сердце риньтесь в бой, крича: «Господь за Гарри и Святой Георг!»
В ночь накануне дня святого Криспина коннетабль[42] Франции Шарль д’Альбре, граф Дро, покинул армейский лагерь, чтобы осмотреть равнину, выбранную им как место предстоящей битвы. Его сопровождал герцог Алансонский. От темного, густого леса Траменкура до рощ Азенкура к безлунному небу взлетали искры сотен лагерных костров. Между коническими шатрами суетились слуги и лакеи; и роскошь шатра, и количество слуг при нем прямо зависели от богатства хозяина. Лучники в кожаных безрукавках, непременно украшенных шитым гербом сеньора, держали над головой зажженные факелы, оcвещая пространство между шатрами и прославленные штандарты, горделиво стоявшие перед каждым из них. Виват Бургундия, виват Арманьяк, Орлеан, Бурбон, Алансон, виват Брабант! Цвет рыцарства, собравшийся на свой последний турнир.
От шатрового поселка аристократии грязная проселочная дорога вела к лагерю совсем иного рода. Здесь грелись у костров арбалетчики вперемежку с кухарками, проститутками и мародерами, люди, для которых война стала средством заработать себе на хлеб, а при удаче и обогатиться. В некотором отдалении от пьяных криков, мужских проклятий и женского визга неслышно бормотал молитву коленопреклоненный монах.
Двое благородных рыцарей не обращали внимания на шум и гвалт, их глаза ощупывали темные очертания поля. За этот день коннетабль успел трижды изменить свой выбор поля будущей битвы. В конечном итоге он остановился на поле, шириной приблизительно в половину мили, принадлежавшем, как и все вокруг, сеньору Азенкура. Вассальные крестьяне недавно вспахали эту жирную, богатую землю, готовя ее к озимому севу.
Коннетабль указал на далекие огоньки английских костров.
— Мы атакуем двумя колоннами. Вы возьмете под свое командование шестьсот рыцарей и
— А кто будет с правым крылом? — поинтересовался герцог.
— Я. А теперь вернемся в лагерь, нужно приготовиться к турниру.
Турниром он именовал предстоящую битву. 8000 французских рыцарей, поддержанным 10000 рядовых кавалеристов и пехотинцев, противостояли жалкая 1000 кавалеристов да 5000 полуголодных лучников и пехотинцев, противник менее чем серьезный[43]. Даст Бог, завтра английская чума навсегда исчезнет с лица Франции.
На противоположной стороне поля, так близко, что ветер доносил из французского лагеря обрывки криков, стояла английская армия короля Гарри. Затравленный, измотанный сброд, страдавший от недоедания и дизентерии. Их гнали сюда от самой Нормандии. Теперь англичан приперли к стенке, французская армия отрезала им путь отхода к крепости Кале. Король Генрих V понимал, что ему нужно сражаться и выстоять; собственно говоря, у него просто не было иного выхода. А еще он знал, что ошеломляющая мощь французского рыцарства попросту втопчет его пехотинцев в грязь.
— Французы наступают с восемью тысячами копий,— размышлял он,— а у меня всего одна тысяча.
Королю Гарри случалось уже выбираться из подобных передряг, однако на этот раз он чувствовал себя особенно неуютно. Он остро сознавал свою несолидную молодость — какие-то двадцать восемь лет. Надо думать, король обладал ярко выраженной харизмой, в противном случае люди попросту игнорировали бы его приказы. Его лагерь затих, в резком контрасте с веселым галдежом, долетавшем через поле с французской стороны, где пьяная солдатня и наглые лагерные шлюхи заранее праздновали завтрашнюю, неизбежную, как восход солнца, победу. Генриха слегка знобило от сырого ночного воздуха, а частью, пожалуй, и от страха. Он подошел к костру, вокруг которого отдыхали его лучники, шайка сомнительных головорезов, одетых в кожаные безрукавки и замызганные килты[44]. Один из лучников, мосластый парень с задубелым от солнца и ветра лицом, узнал ночного гостя.
— Вставай, ребята, вы что, не видите, кто пришел? — хрипло заорал он.— Поприветствуйте своего короля.
Лучники дружно вскочили на ноги и выразили свое почтение нестройным криком: «Привет, Гарри!»
Они были главной силой Англии, так повелось еще с тех пор, когда Эдуард III, прадед Генриха V, разбил французов при Креси (1346 год). Генрих мог положиться на этих людей, но сейчас он ощутил перед ними что-то вроде вины.
— Перебьют нас всех, и зачем только завел я вас в эту чужую страну?
— Мой король,— усмехнулся мосластый вожак,— да разве это хуже, чем подыхать от голода в Англии?
Голодать в Англии? Как же мало знал он о бедах простых людей — он, с утра до вечера и с вечера до утра ставивший на уши все лондонские кабаки и бордели, за компанию со своим жирным, как боров, дружком Фальстафом.
— Как тебя звать, лучник? — спросил он солдата, смерив его взглядом.
— Флюэллен, сир. Флюэллен из Уэльса[45].
Взгляды короля и безвестного лучника на мгновение встретились.
— Ну что ж, Флюэллен из Уэльса, буде Господь дарует нам победу, твердо обещаю, что с завтрашнего дня ни ты, ни твои люди, никто из вас никогда не будет голодать.
— Да здравствует Гарри Английский! — проревел Флюэллен, его крик, подхваченный десятками глоток, покатился волной, через минуту кричал уже весь лагерь, «Гарри, Гарри, Гарри...»
Генрих Ланкастерский, Божьей милостью король Англии, с трудом заставил себя сохранить внешнее бесстрастие. Однако он не мог отделаться от мыслей о смерти. Завтра, чуть взойдет солнце, на свежевспаханном поле, вдали от дома. Пока король, стоя на коленях, совершал вечернюю молитву, начало моросить. Вскоре морось превратилась в ливень, загасивший лагерные костры; падавшая с неба вода быстро впитывалась в развороченную плугом землю.