Владислав Фолиев – Я помню причал (страница 4)

– Давайте, не откажусь, – согласился я, на самом деле зная, что навряд ли я притронусь к ней в ближайшее время.

Он снова встал с дивана и принес мне со спальни зеленую тонкую книжку.

Он рассказал мне про содержание глав книги, и вскоре мы стали прощаться. Я пошел в коридор.

– Дмитрий Львович, чуть не забыл, – сказал я, уже обувшись. – Вам же выписали лекарства домой?

– Еще бы, четыре наименования.

– Так, Дмитрий Львович, и я, и вы знаете, что на пенсию особо не разгуляешься, а у Аси сейчас трудности с деньгами, поэтому я куплю вам лекарства. Давайте я гляну список.

– Да что я сам не куплю, что ли. Спасибо Влад, но я справлюсь. Деньги у меня есть.

– Давайте тогда так: я покупаю самое дорогое, а вы остальные. На меньшее я не согласен.

– Да ладно тебе.

– Давайте, давайте, – стоял я на своем.

– Ладно, – согласился все же он и достал из своего портфеля, висевшего в коридоре, бумажку. – Вот. Спасибо.

Я сделал фото бумажки с рецептом на свой телефон и пообещал привезти лекарство завтра на рабочем обеде, а затем спросил:

– Дмитрий Львович, и еще. Вы вообще не против, если я буду заходить к вам?

Глаза его засверкали, и он сказал мне:

– О чем вопрос, Влад! Сам хотел тебе только что сказать, чтобы ты заходил почаще. Конечно, заходи, когда вздумается, я же буду только рад. Будешь развеивать старика.

– Ну хорошо, договорились, – улыбнувшись, сказал я, мы пожали крепко руки, и я вышел.

5

Еще в больнице мне стало жалко Дмитрия Львовича – я понял, что уклад собственной жизни вызывает в нем мало чего приятного. Я остро чувствовал, что от него веяло необходимостью в избавлении от одиночества, в обращении к человеку, пусть даже незнакомому, но он хотел, чтобы его слушали. И я решил, что роль этого слушателя-незнакомца вполне могу исполнить я.

Сейчас, возвращаясь назад, в то время восьмилетней давности, я понимаю, что этот предлог для сближения с Дмитрием Львовичем был далеко не главной причиной моего стремления составить ему общество: подлинное объяснение моего желания крылось, конечно же, в другом.

За шесть лет до нашей настоящей встречи с Дмитрием Львовичем, когда я еще учился на втором курсе университета, я потерял своего дедушку по материнской линии. Его звали Артем Михайлович. Мое первое воспоминание с ним начинается с ранних лет: мне около 5—6 лет и он кормит меня за столом яйцом всмятку. Из сероватой, уже немного стертой металлической кружки он достает одно яйцо, с низа которого капает вода; он стучит по верхушке яйца чайной ложечкой, отковыривает скорлупу, немного солит, а затем ложечкой погружается внутрь. Я обволакиваю ложку ртом и закусываю белым хлебом. Чуть более свежее воспоминание: он сидит в кресле, держа в руках букварь – пальцы тонкие, длинные, вены на кистях сильно выпирают, – а я рядом с ним – сижу сбоку на грядушке. Арбуз, ботинок, ваза… Затем воспоминание, как он учит меня шахматам: слон ходит по диагонали, это пат, а это битое поле; я психую, когда у меня никак не получается его выиграть, и иду в слезах к матери на кухню. Он ведет и забирает меня со школы. Всегда ухоженный, с широкими бровями и пробором седых волос. Я бегаю по зеленому искусственному полю на секции по футболу, а он один сидит на трехъярусных трибунках, читая большую газету и дожидаясь меня. Я срываю ежевику, протягивая руки через железные прутья к кустарнику, растущему на соседской даче, и меня в палец жалит оса; он ведет меня к шлангу, поливающему шиповник, и холодной водой промывает место укуса.

Он заболел лимфедемой в 67. Лимфа обеих его ног перестала нормально оттекать из лимфатических сосудов, и из-за этого его ноги стали увеличиваться в объеме, а затем и изменились в цвете – кожа стала розоветь. Он начал ходить все труднее. Через пару лет, несмотря на лечение, начались осложнения, и его постоянно клали в больницу, а затем после курса лечения отпускали домой. Мне сообщили об очередном ухудшении его состояния в праздничные майские дни 2008-го, когда я работал официантом и получал повышенную почасовую ставку. Желая заработать как можно больше и считая, что ухудшение состояния дедушки – одно из тех многих, которые уже много раз случались с ним и проходили, я остался в своем учебном городе. Но через два дня он скончался: оперативное вмешательство не смогло купировать осложнения. Теперь же я поехал домой сразу.

В памяти звонок воспроизводится слишком ясно: мама недолго молчит, а затем говорит мне: «Дедушка скончался». До сих пор эти слова, которые я воспроизвожу в своей голове тем же сухим тоном, глубоко погружают меня в тот момент и я, обособляясь от всего внешнего, вспоминаю, как наяву, каждую деталь, каждый ориентир, навсегда застывший перед моими глазами: ступени, красная дверь, снова ступени, раздевалка, шкафчик, рюкзак, ступени, красная дверь, ступени, черная дверь, улица, мусор, велосипед, телефон… Я сближаюсь с тем состоянием, которое странным образом отложилось не только в моей памяти умственной, но и в телесной: от этого воспоминания, как и тогда, я могу почувствовать слабость в ногах, покалывание снизу живота.

Я бы мог сказать, что приезжал к нему каждый раз, когда ему становилось хуже, бросал свои дела, и только в этот единственный раз я ошибочно решил подумать о себе. Но это лишь жалкая отговорка. Правда в том, что я поставил деньги выше дедушки, вот и все. Это была вся моя благодарность ему. И сейчас, когда я предложил общение Дмитрию Львовичу, я сделал это не потому, что Ася была для меня одним из самых дорогих и близких мне людей, и не потому, что я проявил сострадание к одинокому старику, – я сделал это потому и только потому, что в Дмитрии Львовиче я увидел своего умирающего дедушку, именно вспыхнувшее совестное тяготение заставило меня сблизиться с ним, поверить, будто именно так я могу все исправить. Мое внутреннее «я» отчаянно считало, что таким образом я смогу заглушить чувство вины, преследуемое меня уже столько лет.

6

Вечером, после того как я вернулся от Дмитрия Львовича домой, я позвонил Асе. Она еще раз поблагодарила меня за помощь дедушке, и я сказал ей, что постараюсь время от времени заходить к нему.

За эту неделю, что я приходил к Дмитрию Львовичу в больницу, Ася так и была с Лешей в онкологическом центре. У него был рак надскладочного отдела гортани – опухоль поразила надгортанник. С подросткового возраста он часто болел ларингитом, что вылилось в хроническое течение болезни, а затем – в рак. У него была первая стадия без выявления метастазов.

Все началось за месяц до того, как Дмитрий Львович попал в больницу. У Леши появилась охриплость в голосе и частые поперхивания. Еще чуть позже у него появились боли при глотании, которые отдавали в правое ухо. После прохождения диагностики и подтверждения диагноза в нашем городе в середине апреля 2014-го они уехали на лечение в С., где стали проходить лучевую терапию пять раз в неделю. Терапию назначили почти на два месяца.

Мы познакомились с Лешей по инициативе Аси. Был июнь 2009 года, все мы трое заканчивали третий курс, и она пригласила меня сходить с ними на концерт по случаю дня города, который должен был проходить под открытым небом городской набережной. Я уже знал о Леше многое: где он учится, кем подрабатывает, какие у него увлечения (как можно догадаться, узнал я об этом не из справочника), поэтому мне приходилось изображать человека, впервые слышащего от него рассказы о своей жизни. После концерта мы пошли на веранду одного из кафе, откуда открывался вид на яркий мост города. Высокий, светловолосый и плотный, Леша показался мне приятным парнем, и уже с самого начала нашего общения мы поладили и нашли общие темы для разговора: как и я, он неплохо разбирался в мировой истории. В один момент, сидя в кафе, мы даже заспорились о Че Геваре, и Ася шутливо сказала: «Так я, наверное, пошла».

Леша жил до 18 лет почти на самом крайнем северо-западе страны, а затем, как и мы с Асей, переехали в Н. по учебе. Он учился на географа, а мы с Асей – на филологов. Помню, как однажды Ася пришла поздно вечером домой на нашу квартиру – я уже собирался спать – и радостно сказала мне: «Влад, кажется, у меня намечается рождение карапузов». Я не оценил шутку и удивленно спросил, о чем она. Она рассказала, что сходила на свидание с парнем, с которым недавно познакомилась через подругу, и сказала, что он хорошенький. Я тут же подхватил ее радость и стал расспрашивать подробности. Этим парнем и оказался Леша.

Ася. Жгучие черные волосы, округлое лицо и вечно уставший взгляд больших светло-голубых глаз. Это контрастное лицо всегда вызывало во мне необъяснимую теплоту внутри. Когда я впервые увидел ее, то подумал: боже, до чего интересная внешность; красота ее была так неочевидна, ненавязчива и своеобразна – ее будто было сложно ухватить. Это было одно из тех редко встречающихся лиц, которое становится прекрасным только тогда, когда ты всматриваешься в него и понимаешь, что оно особенное. Со временем, когда я стал узнавать Асю все больше, я и вовсе стал замечать в ее лице нечто странное, то, что видел в лицах других после нее, наверное, еще лишь несколько раз. И заключалась эта странность в том, что внешность ее будто становилась органична с ее личностью – глаза, щеки, рот – все это вместе будто превращалось в яркую отметку ее внутреннего мира. Она становилась для меня все более легко познаваемой, будто все сложное в ней упрощалось в разы.