Владислав Фолиев – Я помню причал (страница 3)

– Да расскажу, почему нет. У нее появился молодой человек родом из Узбекистана. Я узнал, что он торговал запрещенными веществами. Какими-то новыми наркотиками. У меня был знакомый в милиции, и он рассказал, что он был подозреваемым в одном деле, по которому обвинения ему так и не выдвинулись. Конечно, я не захотел, чтобы она хоть как-то связывала с ним жизнь, боялся, что она и сама подсядет на эти вещества или он втянет ее куда-нибудь. Это было просто отцовское желание защитить своего ребенка. Я не хотел потерять вторую дочь… Она же говорила мне, что это чушь, что на него просто клевещут, потому что он нерусский. Она уверяла меня, что он не такой, и обвиняла меня в ксенофобии. Но я все равно категорично был против их отношений. Он даже как-то раз заходил к нам домой, еще до всех этих наркотиков, и уже тогда он показался мне каким-то пустозвоном. У меня никогда не было никаких предрассудков в сторону других национальностей, поверь, подобное у меня самого вызывает сильную неприязнь, но тогда интуиция мне подсказывала, нет, она кричала мне, что этот человек не даст моей дочери будущего, он потянет ее на дно. А затем и это предупреждение от моего знакомого из милиции. В общем, Кристина не захотела слушать меня, мы разругались с ней так, что она решилась на безрассудство: уехала с ним за границу на его родину. Ей было 28. Я не знаю, что этим она хотела доказать мне… Аня уже тогда болела, живот ее был увеличен, и из-за нашего с Кристиной конфликта она стала сильно нервничать. А после отъезда Кристины она совсем ослабла, а вскоре и вовсе подхватила пневмонию. Когда Ане стало уже совсем плохо и надежд почти не оставалось, вернулась Кристина. Она побыла у больничной кровати матери несколько дней, а затем Аня скончалась. Я был раздавлен уходом Ани и стал винить во всем Кристину. Я наговорил ей много гадостей. Конечно, когда прошло время и я перестал испытывать такую злость и горечь, я понял, что обвинения эти бессмысленны и неправильны. Я извинился перед ней и хотел возобновить наши отношения. Мне больше ничего и не оставалось – у меня осталась только она одна. Но мы так и не помирились. Она никак не ответила на мои извинения. Вскоре, слава богу, она нашла другого мужчину, который оказался вроде бы неплохим. И вот сейчас, сколько уже лет будет, – он призадумался, – получается, почти 17 лет мы с ней не общаемся.

– Ничего себе… Это все очень печально, – произнес я тихо.

Между нами возникла пауза.

От этого откровения мне стало неудобно. Всегда, когда не совсем близкий тебе человек делится с тобой чем-то сокровенным в тебе срабатывает механизм, одновременно тянущий тебя в разные стороны: тебе хочется сохранить тон общения путем поддержки и встречного своего откровения, но в то же время, тебя что-то отталкивает, и это «оно» говорит тебе: «Нет, так не годится, ты не был готов к такому доверию, тебя должны были предупредить».

Тут я решил прервать тишину и сказал:

– Я, знаете, тоже сейчас на таком жизненном этапе. Я же вам сказал, что недавно разошелся с Катей. Постоянно кручу ее в голове. Все время думаю о том, что бы я мог сделать иначе. Мне без нее плохо.

– До сих пор есть чувства?

– Да вот, разбираюсь. Наверное, да. Все между нами стало идти по наклонной, а я не помешал этому, а даже, наоборот, придал всему движение. Никаких измен или предательств, мы просто оба устали, а я закрыл на это глаза.

– Ну ты не унывай главное. У самого по молодости такое было и не раз. Если глубоко внутри себя поймешь, что это не твой человек, то отпусти, дай время для себя, чтобы передохнуть. Займись собой. Съездий куда-нибудь, отвлекись. А если поймешь, что такую же тебе не встретить, то возвращай ее. На словах звучит, конечно, просто, понимаю, но все же… Найти своего человека иногда очень трудно. Этого требует времени. Ну или случайности – как повезет.

4

То, что я узнал от Дмитрия Львовича не давало мне покоя. Вернувшись после больницы домой, я то и дело возвращался к двум вопросам: почему за все эти годы нашего знакомства Ася не упоминала свою тетю, вторую дочь ее дедушки, и не рассказала мне об уходе своей бабушки целых семнадцать лет назад?

Я был в смятении. Мне безумно хотелось узнать причины ее скрытия, но я понимал, что выяснение отношений между нами будет сейчас абсолютно неуместным шагом. Леша серьезно болен, а тут я – лезу со своими разборками. Я решил отложить этот разговор.

***

Прошло еще пять дней, и Дмитрия Львовича выписали из больницы. За это время я приезжал к нему еще два раза. Встречи проходили быстро. Мы обсуждали какие-то новости и больше не затрагивали личное.

В день его выписки я приехал тоже – помог ему собраться. На своей машине я отвез его до дома, и он пригласил меня на чай. Я не отказался. Его квартира, как и все подобные старые квартиры, была одухотворена жизнью прошлых лет, наполнена отличительными признаками: внешним видом, запахом, звуками. После того как мы разулись, он провел меня в зал – комнату, которую я уже видел, когда забирал его вещи, но в которую не заходил: в тот вечер я смог разглядеть лишь силуэты, освещаемые тусклой коридорной лампочкой. Теперь же, после того, как его рука громко щелкнула выключателем, силуэты залились цветом и я увидел просторную ухоженную комнату: висящий на стене красный ковер с круглым орнаментом по середине и отходящими от него волнообразными узорами, кремовый застекленный сервант с сервизом и курортными сувенирами, толстенький телевизор на столе, довольно большая картина моря в золотистой раме, старенький диван-книжка, круглый пуфик рядом с ним, шкаф и низенький овальный столик с журналами. Все было пыльным. Запах – спертый, нафталиновый. Он убрал журналы, достал из шкафа белую скатерть, постелил ее на столик и отошел на кухню.

Вскоре я крикнул ему на кухню, можно ли открыть в зале окно, чтобы проветрить, и он разрешил. Я встал с дивана, подошел к окну, и подо мной протяжно заскрипел пол. Механизм окна плавно пришел в движение, издав легкий скрежет, и в комнату пошел свежий апрельский воздух.

Он недолго погремел на кухне и вышел в коридор так, что я видел его через дверной проем зала. Он остановился, растерянно сказал: «Так», – и посмотрел куда-то вниз, будто забыл, куда шел. Через пару мгновений он продолжил шаг в дальнюю комнату, которая была его спальней, побыл там немного и вернулся ко мне в зал. Теперь я видел его непривычно для себя в оживленном движении: он уверенно ходил, неся покачиваниями свое худое старческое, слегка ссутулившееся, но еще надежное тело.

Он подсел ко мне на диван.

– Ну вот, милый дом.

– Как сразу после больницы дом кажется раем, верно? – подметил я.

– Это точно, – согласился Дмитрий Львович. – Никаких тебе посторонних людей, движений туда-сюда и процедур.

– Ну теперь вы на заслуженном отдыхе. Отмучились. Чем планируете заняться?

– Да чем я в моем возрасте могу заниматься? Буду читать, смотреть телевизор, да гулять. Раньше ходил в шахматный клуб, но в последнее время совсем разленился.

– О, правда? Играете в шахматы?

– Да, занимался в подростковом возрасте, в свое время выполнил норму первого взрослого разряда.

– Меня тоже дедушка в семь лет научил играть и сейчас частенько поигрываю через интернет. У вас дома нет шахмат?

– Обижаешь. Хочешь сыграть?

– Почему бы и нет. Если у вас, конечно, есть желание.

– Да давай, сейчас сыграем, я только за. Так, вот только надо вспомнить в какую лазейку я упрятал эту бедную доску. – Он немного подумал, а затем двинулся в спальню.

Скоро он вернулся и сказал: «Все-таки они, наверное, здесь». Он открыл шкаф без полок и в самом низу приподнял сложенную одежду, за которой показалась длинная массивная шахматная доска.

– Ну, точно, – сказал он, и не успел я предложить ему помощь, как он быстро выхватил ее из-под одежды одной рукой.

Он сел ко мне на диван, положил доску между нами, поднял два крючка-замочка, приподнял одну половину доски, и на бархатистой красной ткани показались уложенные бледно-бежевые резные фигуры.

– Какие шикарные. Прям до деталей сделаны. Видно, подарок? – спросил я.

– Да, мне подарили… На день рождения что-ли. Уже не помню точно. Давно было.

Я взял коня в руки, и через мгновение он сказал:

– Так, давай сначала чай налью нам, а потом игрой займемся.

Мы оставили шахматы и прошли на кухню. Я встал у прямоугольного стола, где стояли две кружки с пакетиками заварки. Дмитрий Львович залил кружки кипятком из электрического чайника и спросил: «Сахар?»

– Нет, спасибо, без сахара пью, – ответил я.

Мы вернулись с кружками и упаковкой сгущенных орешков в зал, Дмитрий Львович разложил на овальном столике со скатертью газету, и мы поставили на нее кружки и положили сладкое.

Мы сыграли две партии: одна победа у старика в итальянке и одна ничья в сицилианской защите.

– Ну не ожидал, Влад, уровень-то у тебя приличный, – сказал Дмитрий Львович после второй партии. – Дебют знаешь и в эндшпиле уверен.

– Теорию эндшпиля вообще почти не знаю, играю по наитию. Знаю вон только, как играть королем против короля и пешки, да ладейники как заканчивать.

– Слушай, а давай-ка тогда я дам тебе одну книжку по эндшпилю, она как брошюрка по толщине, но по содержанию отличная. Все кратко и ясно.