Владислав Бахревский – Шахир (страница 35)

Я на родине шахом был, А для шахов я страхом был, Для несчастных я царством был, Для больных я лекарством был, Я врачом для недужных был, Я душой для бездушных был, А теперь я слабее птенца. Для слепых я глазами был, Для немых я устами был, Для любимой я лаской был, Для народа я сказкой был, Я для Родины песней был, Я всех песен чудесней был, А теперь нет беднее певца. В райских кущах рейханом я был, Средь песков Зеравшаном я был, Для джигита тюльпаном я был, Горным склонам туманом я был, Там, в отчизне, блаженствовал я, А теперь — как руины дворца.

Бек сидел задумавшись. Потом посмотрел на Махтумкули и засмеялся.

— Шахир, если ты думаешь, что твоя песня тронула мое сердце, то скажу сразу — не обольщайся. Я не понимаю складную речь… В задумчивость меня повергла мысль о выгоде. Об истинной выгоде. Когда все узнают, что в моей крепости томится шахир, многие мне позавидуют, а некоторые предложат деньги за тебя. Но деньги — это горная река: сегодня она полноводна, а завтра в русле только влажный след, оставленный потоком. Я думаю, мне выгодней дать тебе свободу. Отпустив тебя, я покупаю, возможно, по самой дешевой цене бессмертную славу. Только уж ты постарайся, шахир, сочини такое, чтоб тебя не позабыли потомки.

Махтумкули в седле, коняжка у него немолодая, но выносливая, в хурджуне еда на десять дней пути, в кушаке горсть серебра.

Махтумкули стоит на пересечении дорог: не время ли исполнить обет, данный над могилой Нуры Казыма?

Махтумкули поворачивает лошадку на дорогу в Азербайджан, но думает о русских.

Он мало знает о них. Видел однажды в Багдаде русобородого молодого купца, одетого по-восточному. Видел в Хиве рабов из русских. Это были сильные люди, с зоркими светлыми глазами. Владельцы на русских жаловались: работают хорошо, но все время помышляют о побеге.

Знал шахир: на всех русских один царь, страна его не имеет границ. А живет он в ледяном сверкающем дворце. В ледяной дворец Махтумкули не верил, но царство необъятное представить себе мог. Это подобие Каракумов.

…Азербайджан удивил Махтумкули свободой людей, обилием зелени и воды, гостеприимством. Давно уже не сочинял шахир счастливых песен, а тут явилась одна, легкая и сияющая, как птица Хумай.

Когда тебя в Нуху [60] примчат твои скитанья, Душа взволнуется обильем пастбищ горных; В бесчисленных садах вопьешь ты роз дыханье И песни соловьев среди ветвей узорных… Там сахарный тростник раскинулся крылато; Там брату незачем тревожить просьбой брата; Там крыши в серебре; страна водой богата: У каждого — бассейн, прозрачней вод озерных…

Двумя шеренгами, сомкнув штыки, удивительно высоко поднимая ноги, двигались зелено-красные солдаты.

Такой же зелено-красный человек, шедший сбоку солдат, сверкнув серебряной бляхой на груди, поднял над головой шпагу и что-то крикнул. Солдаты громыхнули высокими сапогами и стали. В следующее мгновение первая цепь упала на колено и дала залп, вторая цепь выстрелила стоя.

Караван верблюдов, плывший по степи, сорвался в безумную верблюжью скачку.

Унять животных удалось только у самых стен города.

— Что это было? — спросил у караван-баши Махтумкули.

— А ничего и не было, — ответил караван-баши. — Солдаты учатся.

И, поглядев по сторонам, шепнул:

— Русская царица воюет со своим мужем, которого она хотела убить, а он убежал на Волгу.

— На Волгу? — удивился Махтумкули и показал на реку: — Вот она — Волга!

— Волга у нас — ого! Она все три с половиной тыщи верст — Волга, а по-вашему это будет триста парсахов с гаком.

Караван-баши был русский человек по имени Семен. Он водил караваны, знал обычаи горцев, их язык, умел и по-туркменски. Три года был рабом в Хиве. Совсем еще мальчишкой угодил в рабство: какой-то ногайский бек напал на их селение, угнал людей в степь и потом продал хивинским купцам.

За дорогу шахир подружился с Семеном, а подружившись, рассказал о заветной своей думке:

— У нас, Семен, — говорил шахир, — нет своего царя, и царства своего нет.

— Значит, вы свободные! — радовался Семен.

— Нет, не свободные, сокрушенно качал головой Махтумкули. — С нас берут налоги́ сразу два правителя, иранский да хивинский. Да еще свои маленькие ханы, да еще те, у кого много воинов. Люди измучились. Работать — руки опускаются. Надоело, Семен, народу кормить разбойников. Я приехал в вашу страну, потому что дал обет на могиле моего друга, который стремился сюда. Но мне бы еще хотелось пойти к вашему визирю. Я хочу знать, как это в одной стране уживаются многие народы, у которых даже боги разные?

Семен смеялся, весело смеялся, хлопал шахира по плечу.

— Смешной ты человек, — говорил. — Царя ему подавай!

В караван-сарае, разгрузив товары, передав верблюдов погонщикам, Семен подошел к Махтумкули и сказал:

— Пошли, шахир, ко мне в гости. Надолго не зову. Через неделю мне опять в путь-дорогу. А до того времени милости просим. Поглядишь, как русские живут. Да и друг у меня есть. Чин у него невелик — отставной солдат, но человек для тебя полезный будет, при губернаторе несет службу. Перед его кабинетом на посту стоит, за бороду чести удостоился да за усы.

Махтумкули от приглашения отказываться не стал. Пошли они через базар в слободу, где жил Семен.

— Аллах! — воскликнул Махтумкули, застыв перед огромной красавицей рыбой, которую приволокли на базар прямо в сети две дюжины человек.

— Белуга! — объяснил Семен. — Бывает и поболе, но эта тоже очень хороша.

На улицах Махтумкули поразили женщины. Молодые ли, старые — у всех лица открыты, одеты по-разному, богато, и небогато, серебром, как туркменки, не увешаны, но осанка у всех горделивая, в глазах тепло. И у каждой белый узелок, а в узелке высокие хлебы да яйца.

— Куда это они несут еду? — спросил Махтумкули.

— Мил человек! — изумился Семен. — Так сегодня, чай, страстная суббота. Завтра у нас бо-о-о-льшой праздник. Одним словом, пасха.

Дом у Семена был в две половины, каменный, с тесовой крышей, с высоким крыльцом, с двором да крепкими воротами. Верота открыл сын — синеглазый, русый, косая сажень в плечах. Тотчас на крыльцо выбежала жена, красивая, ладная. Обняла мужа, поцеловала и вдруг увидала гостя — запунцовела.

— Принимай, Авдотья, моего друга. Ты все про туркменов меня спрашивала, какие да какие. А они вот какие. Одним словом, джигиты!

На крыльце поджидали отца две хорошенькие девушки — дочери.

— А что ж вы кулич не идете святить? — спросил их Семен.