Владислав Бахревский – Шахир (страница 36)

— Мы уже освятили! — ответили девушки, поцеловали отца и скрылись в доме.

— Проходи, гость дорогой, в горницу! — пригласила Авдотья. — Только уж ты нас извиняй за нынешнее угощение. Нынче великий пост, разговляться завтра будем.

Махтумкули не понимал, что ему говорит женщина, тревожно поглядывал на Семена. Тот, по своему обычаю, рассмеялся.

— Прощения у тебя моя жена просит, — перевел он. — Сегодня пост у нас. Ну, к примеру, как ваш рамазан. Но пост сегодня кончается, с утра разговляться будем.

— Отец, баня готова. Сам топил, — сказал почтительно сын.

— Махтумкули-ага! — просиял Семей. — Попаримся с дорожки? Ох, попаримся!

Влажное шелковистое тепло, пахнущее анисом и какими-то незнакомыми травами, обволокло Махтумкули. Он сразу покрылся блаженным потом и растерялся: то ли отступить от русской бани или уж терпеть все до конца.

— Да раздевайся ты! — шумел Семен. — Упреешь в халате.

Хватив квасу, лежали на сладко пахнущих досках парильни под гнетом плотной, давящей сверху жары: голову поднимешь, — кажется, уши в трубочки свертываются.

А Семен все похохатывал, отстегал себя веником, стал красный, как морковь. Увидел, что гость веника побаивается, принялся усердствовать над струсившим гостем.

Сладкая истома пронзила тело. Спустившись на пол, окатились холодной водой, опять выпили квасу. Семен снова полез наверх, а Махтумкули замахал руками и вывалился в предбанник. Здесь ему, как и Семену, было приготовлено свежепахнущее, отбитое вальками в чистой проточной воде белье. Своего Махтумкули не нашел, забрали в стирку.

Делать было нечего, облачился в белую рубаху, в исподники, удивленно озирая себя.

— Ну что? — спросил Семен, вылетая в предбанник. — Я парку подбавил — глаза на лоб лезут. Ну что, новым человеком стал?

— Новым, — согласился Махтумкули.

Голова у него покруживалась, тянуло в сон.

— Иди поспи с дороги, — сказал ему Семен. — Ваня, сынок мой, покажет тебе, где лечь.

— Сюда! — показал сын Семена, откидывая одеяло и поправляя подушки.

Махтумкули, внутренне посмеиваясь над собой, но внешне оставаясь серьезным, стянул сапоги, расстегнул ворот рубахи. Иван улыбнулся ему и ушел, плотно притворив дверь.

Комната была светлая, в три окна. Махтумкули осторожно тронул постель рукой. Рука погрузилась в мягкое.

"Буду спать на птичьем пуху!" — сообразил шахир, засмеялся и храбро кинулся в постель.

Он полежал с открытыми глазами, собираясь сказать себе что-то важное, но не успел, заснул. Проспал бы, наверное, до утра, если бы не колокола.

Радостный трезвон словно бы посеребрил ночь.

Лежа в своей постели-колыбели, Махтумкули думал о русских, о туркменах.

Не спалось. За окошком светало. Встал, оделся в свои туркменские одежды и осторожно вышел из дома.

Земля пахла прибитой пылью, травой, а дома пахли пирогами.

Румяная заря играла на праздничном небе. Порадовался, что слобода не в каменном кольце города — в такую рань не выпустили бы, — пошел по берегу Волги, навстречу сильной, чистой до самого дна воде. Он ушел далеко в степь, помолился на каком-то кургане, а потом запел. Он пел заунывное для русского уха, но эта бесконечная жалоба вдруг прерывалась страстными всплесками высокого голоса, словно река натыкалась с размаху на пороги и начинала прыгать между камней и через камни.

Он сел, закрыв глаза, и сам себе казался жаворонком. Вдруг воздух вздрогнул. То ударили колокола астраханских церквей, призывая прихожан на утреннюю молитву.

Когда Махтумкули вернулся в дом, все уже поднялись и были за праздничным столом, ломившимся от кушаний.

— А мы думали, сбежал! — обрадовался Семен. — Ну, Христос воскресе! Прости, если в чем провинился перед тобой.

Семен трижды поцеловался с гостем, и все, кто был за столом, подошли к нему и целовали трижды, и он тоже отвечал поцелуями, удивляясь странному обычаю русских.

— Все у тебя просят прощения! — перевел Семен. — Прощаешь, что ли?

— Да за что же прощать, если я вижу людей в первый раз?

— Нет, уж ты не запирайся! — смеялся Семен. — Таков наш закон.

— Прощаю, — сказал Махтумкули.

— Садись на лавку, у нас на полу не умеют сидеть. Ну, с богом, а то вчера на одном квасе жили.

Началось пиршество — постники разговлялись.

Гостем у Семена был отставной солдат, ныне состоящий при самом губернаторе. Звали солдата Аким. Шелковая, волнами, серебристо-черная борода закрывала ему грудь, усы Аким заводил за уши. Высокий, медногрудый, каждое слово у него так и звенело, губернаторов швейцар налил всем по полной чаре, мужикам, женщинам, хозяйке Семена и своей, дочкам, двум своим и двум Семеновым.

— С праздником! Сегодня не пьем, а приобщаемся!

Выпил, вытаращил глаза и замер, затая дух:

— Прошла, мать честная! Соколом пролетела! — и зашумел: — Гость дорогой, а ты чего не пьешь? Слышал, слышал, что ты басурман. Только Аким — ого! Аким кого хошь выпить уговорит.

Семен переводил слова отставного солдата, перевел и эти, а потом сказал строго Акиму:

— Не трогай гостя! У каждого народа свой закон.

— Ну, прости, брат! Не пей, так хоть закусывай! — Аким подкладывал гостю пироги. — Слышал я от Семена, что печалуешься ты о бедствиях своего народа. Добрая душа, значит! А только я тебе скажу: нынче тебя никто у нас слушать не станет. Нынче у нас — о! — неспокойно. Про Пугача слышал?

— Что такое "пугач"? — спросил Махтумкули у Семена.

— Человек такой, из казаков. Беглый. Разбойник, одним словом. Так дворяне наши его величают. Наши дворяне — ваши беки. А простые люди говорят, что он истинный природный царь Петр Третий. Я тебе ведь сказывал. Помнишь?

— Помню.

— Так вот этот Пугач, — продолжал Аким, — на самом-то деле царь наш, сбежавший от злодейки-жены, стоит за народ. Поднял он великую бурю. Нынче все толстосумы дрожат, а особливо помещики. Ты говоришь, в рабство у вас людей угоняют всякие злодеи. Мне Семен про тебя рассказывал, я знаю. Так вот я тебе скажу, а у нас все крестьяне — рабы. Помещики — это у нас как бы настоящие люди, а крестьяне — это как бы скотина. Крестьян и покупают, и до смерти забивают кнутами. Могут у матери дите отнять и другим господам уступить за жеребенка. А могут всех детишек за лукошко с породистыми щенятами… Такая вот у нас жизнь.

— А ну-ка, бросьте ваши разговоры! Кум с кумой христосоваться идут! — сердито сказала жена Семена.

Появились новые люди, и Махтумкули, сказавшись больным, ушел на другую половину дома.

Было слышно, как русские поют и пляшут; но из головы не шли слова отставного солдата Акима: "Могут у матери дите отнять и другим господам уступить за жеребенка…"

Не пошел Махтумкули к губернатору. Разве будет губернатор думать о бедах чужого народа, если свой народ для него дешевле скотины.

Чурек был залежалый и чорба успела прокиснуть. Да и есть с утра не хотелось. Однако он знал, что поесть нужно, и поплотней, чтоб не думать потом о бренной плоти.

Махтумкули набросал в миску лепешки и съел всю эту невкусную и не очень-то съедобную тюрю.

Съел, выпил чаю, взял чернильницу, перья, бумагу и пошел в горы.

Халат его был стар, чарыки стоптаны, одна лишь косматая шапка новая.

По едва приметной тропе, пробитой его ногами, он поднялся в горы к давно облюбованному месту.

Словно руками отесанный камень, обросший диким виноградом, заслонял от глаз и от ветра крошечную пещерку.

Махтумкули потрогал, как всегда, шершавый бок камня — поприветствовал, — сел на солому, которую натаскал сюда сразу после уборки хлеба, положил лист бумаги на колено и задумался.

Он сочинял свое главное произведение. Он верил, что это главное. Бурная жизнь странника осталась позади. Многое получив от мира, повидав земли и народы, он понимал, что наступило время — отдавать. Из тысячи слов он искал одно, ибо каждое слово его дастана должно быть золотым, а весь дастан уподобиться золотому слитку.

Он называл свою книгу "Владеющий речью попугая". Попугай на Востоке и в Индии — птица почитаемая. Персидские поэты не раз обрабатывали сюжеты из индийской "Шукасаптати" — семьдесят рассказов попугая. Махтумкули не обрабатывал чужие сказки, он писал о том, что ви́дел на земле, что пережил и передумал.

Вот уже пять лет писал он своего "Владеющего речью попугая", и это были счастливые годы.

Кто-то посмеивался над шахиром, кто-то осуждал Акгыз, опустившуюся и запустившую хозяйство. Махтумкули не то чтобы не замечал неуютной своей жизни, она ему не мешала. Удобства и пиры отвлека́ют от мыслей о вечном, за удобства и сверкающий халат нужно плати́ть истино́й.

— Почему ты не возьмешь себе еще одну жену, молодую, работящую? — спрашивали Махтумкули.

— У меня есть молодая жена, — отвечал шахир.

— Кто?!